Мозаика

Мудрость сжимает в кулаках найденное в сундуке старое покрывало, бросает полный скорби взгляд на старуху и тут же отводит глаза. Вид мертвого окровавленного тела не пугает его, но чувство вины, словно обезумевший от голода муравей, подтачивает изнутри. Отдалившись от Семьи Ноя, Мудрость ни на шаг не приблизился к роду людскому. Пусть память нашептывает ему, что все они, даже сам Первый Ной, некогда были людьми, было это тысячи лет назад. Единственное, что он отчетливо помнит с того времени: лик ненавистного Бога, окутанный слепящим светом, захлопывающиеся створки тюрьмы и темные от крови воды, что сомкнулись над его головой. Ковчег стал им убежищем, погруженный на самое дно бушующего на планете океана, брошенный и забытый на столетия. Тринадцать человек ждали своего времени, не ощущая его хода. Все, что осталось от той эпохи, лишь сводящая с ума бессильная ненависть к Богу, что однажды исказила их души и окрасила кровь в проклятый черный, и презрение к роду человеческому. Мудрость укрывает тело покрывалом. Только вот он отчего-то не ощущает этого презрения. Наверное, это и есть «брак» о котором, прижимая палец к рельефу губ на маске, сообщил ему Майтра, едва Пятый пробудился. Майтра тоже был из «бракованных». Узнал Мудрость это случайно, когда, еще не научившись толком контролировать Демонический Глаз, заглянул в память Тринадцатого. Если Майтра и почувствовал, что в его голову бесцеремонно пролез любопытный новоиспеченный член Семьи, то не подал виду, позволяя тому во всей красе увидеть судьбу неполноценного Ноя. Лишь когда Мудрость перестал вопить и кататься по полу от фантомной боли от вырезанных по всему телу печатей, что скрывал Майтра под пестрящим черно-белыми полосами костюмом, Тринадцатый набросил ему на лоб такой же полосатый шарф. Прошептал тихо, что никто не должен знать об изъянах. Навсегда запомнив, как сгорает и восстанавливается в бесконечном круговороте боли плоть Тринадцатого, притворяться Пятый научился быстро. Лишь Мечте он сдался без боя, не в силах более разрываться между мнимым долгом перед Первым и здравым человеческим смыслом. Высказал все, словно ушат холодной воды вылил ей на голову, и сразу стало легче. …И она все поняла. Кивнула, с ласковой улыбкой потрепала по склоненной в горьком бессилье лохматой голове. Прошептала ему, прижимаясь грудью к плечу, что совсем скоро им не придется следовать приказам Графа, что он сам – ломается, идет трещинами, разрывается и сходит с ума. И, кто бы мог подумать, от любви – и ненависти – к смертной женщине. Пятый, растеряв все слова, завороженный, поддающийся под ласки, совсем еще мальчишка, лишь тогда осознал, что перед ним тоже женщина. Мечта мягко берет его за руку и смотрит по-щенячьи снизу вверх. Пятый не хочет встречаться с ней взглядом, потому что чувствует – поддастся жалости, проявит непростительную слабость и утонет в дикой воронке ее чувств. Тихий голосок Роад окутывает и поглощает застывшая холодным студнем тишина: - Что нам делать? - Искать, - сухо бросает Мудрость и выпутывает ладонь из ее пальчиков. Облаченный в простую одежду, он чувствует себя бездомным, а не младшим сыном индийского шаха. Ему впору обмотать голову тюрбаном и, захватив корзину с коброй, отправиться на центральную площадь, сесть гипнотизировать смертельно опасную змею движениями флейты на потеху горожанам в надежде получить пару мелких монет. Это уязвляет гордость. Прожив детство в роскоши и достатке, нынешнее положение дел его не устраивает совершенно. Надо ли говорить, что Мудрость, вопреки собственным ожиданиям, оказался совсем неприспособленным к самостоятельной жизни. Пятый кидает сердитый взгляд Неа. Кембелл сидит у стены, поджав колени к груди, нервно покусывает ноготь на большом пальце и слепо смотрит перед собой, напуганный не то смертью старушки, не то фактом, что это сделал брат. …Пятый оказался не в состоянии нести ответственность за кого-то. - Следи, чтобы он никуда не ушел. Накатывающая злость не может найти выхода. В сердцах захлопнутая входная дверь и брошенное сквозь зубы проклятье на весь род Кембеллов немного отрезвляют. Ощущая исходящую ярость от спрятавшего Ноеву сущность под светлой оболочкой Мудрости, полуночные прохожие стараются обходить его стороной и опускают головы, встречаясь с полным обжигающего каленого золота взглядом. Стаи голубей разлетаются по городу, ведомые незримым кукловодом, и падают замертво, не выдерживая разрушительного влияния Демонического Глаза. Но взамен потерянных душ приходят новые. Подчиненные чужой волей крысы бросаются под ноги, колеса экипажей и копыта лошадей, не чувствуя боли. Пятому кажется, что у него лопнет черепная коробка от передаваемых образов, но он не чувствует и не видит Ноя поблизости, только ощущает слабые источники Темной материи: к удивлению Пятого мелком городишке затаилось приличное количество Акум. Лишь когда голуби достигают окраин, до Мудрости доходит истина – Ковчег. Мана смог использовать Ковчег. «- Роад!» Но Мечта не отвечает. Проклиная себя за недальновидность, Пятый спешит к дому убитой старушки, наскоро разрывая все связи с подконтрольными животными. Тратить время на бережное распутывание ментальных нитей он не имеет права. - Роад! - с порога кричит Хаким, но ответа не следует. Взлетев по лестнице на второй этаж, дергает дверь и замирает, шокировано разглядывая открывшуюся картину. Открытые врата Ковчега слепят белизной, заставляя отводить и щурить непривыкшие к свету глаза. Пятый успевает заметить лежащее у кровати с трупом тело Мечты. Черная кровь перетекает с виска на закрытое веко, но подрагивают от неровного дыхания губы – жива. - Господин Тысячелетний, - с нервной усмешкой Пятый кладет ладонь на сердце и отвешивает не менее издевательский поклон, – какая неожиданная встреча! Ной обращает на него взгляд, и Мудрость понимает, почему не чувствовал его: человеческая душа Маны еще способна бороться. Тысячелетний пристально смотрит на апостола поглощенным чернотой золотым глазом, прикрывая слезящийся второй, оставшийся человеческим после пробуждения. Граф не использует вторую руку, она безвольно висит вдоль тела. Спина заметно сгорблена, Ною сложно стоять. Не сдавливай он рукой горло сучащего конечностями хрипящего Неа, не прижимай его к стене, перенося часть веса на руку, Граф бы не смог сохранять равновесие. Первый апостол почти потратил скопленные силы, и скоро Мана вернет себе контроль. Мудрости нужно всего лишь немного помочь блуждающему где-то в кошмарах сознания Первого Кембеллу, направить своим голосом или вовсе выдернуть его из тьмы, словно попавшую на крючок рыбешку. Но его планы рушатся. Граф отмахивается от воздействия Демонического Глаза Мудрости как от назойливой мухи. Раздраженно тряхнув головой, ухмыляется левой частью губ. Из уголка правой вязкой нитью капает натекающая слюна. - Вы меня пугаете, господин Граф… Оставьте эти попытки, вы еще слишком слабы, - Пятый демонстрирует пустые ладони и осторожно проходит в комнату, не спуская глаз с Тысячелетнего. – В нынешнем состоянии вы не сможете поглотить вашу вторую часть. Не будет ли более мудро оставить попытки и поднакопить еще сил? Это в ваших же интересах, господин. Апостол опускается на колени и приподнимает Роад за плечи. Голова безвольно откинута, дыхание прерывистое и кровь течет, но рана на виске не опасна для нее. Скорее всего, она попала под выброс Темной материи, он и отбросил ее так, что она ударилась головой. - Прислушайтесь к моим словам, господин Граф, - Хаким на секунду отвлекается чтобы ласковым прикосновением убрать прилипшие к виску чуть влажные от подсыхающей крови волосы и продолжает наблюдать за Первым апостолом. Ной продолжает смотреть в сторону распахнутой двери. На мгновение Мудрости показалось, что Граф выпал из реальности и совсем его не слышал. Но пугающий оскал медленно исчезает с его лица. Хватка ослабевает, и Неа получает возможность сделать вдох. Пятый прячет торжествующую улыбку за растрепавшимися кудрями опаленных восточным солнцем волос. - Рад, что мы поняли друг друга, господин. Мудрость с удовлетворением чувствует, как исчезает неприятное покалывание по всему телу от испускаемой Тысячелетним Темной материи. Первый отступает в небытие, уступая место измученному сознанию Маны Кембелла. Мудрость откидывается назад, утягивая за собой бессознательную Роад, с удовольствием устраивает голову в складке одеяла, позволяя себе расслабиться. Венец стигмат сдавливает голову болью. Небольшая плата за понимание, что Тысячелетний будет прятаться, будет использовать Ковчег, но далеко от Неа не уйдет. В следующий раз Пятый будет готов, не будет тратить силы на бесполезный поиск, ведь без полного пробуждения Тысячелетнего он ни за что не отличит Графа от Акумы. Теперь он это понимает. Крик Неа отзывается острой болью в висках и затылке и остается раздражающим звоном в ушах. Мана оседает на колени и, качнувшись, заваливается на пол. Ничего не понимающий Мудрость переводит взгляд на Неа, и сердце в пятки уходит. Из живота Неа торчит меч Тысячелетнего Графа, сверкая серебром в свете врат исчезающего Ковчега. - Нет! *** Легким движением руки Аллен смахивает бутылку со стола. Успевает подставить ногу, и бутылка, в благодарность ощутимо ударив по стопе острой гранью, с чувством собственной важности, издавая монотонное звяканье, укатывается под буфет. Сталкивается с чем-то и замирает, только торчащая из горлышка пробка выглядывает из-под шкафчика. Уолкер запинывает ее подальше, авось в следующий раз чуйка на алкоголь подведет Кросса, и экзорцист спиртное не найдет. Может даже, потерпев фиаско в поисках, и вовсе без приглашения приходить перестанет, о наличии некоторых обязанностей вспомнит, дури в отнюдь неглупой голове поубавится. Уолкер закусывает край ленточки и пытается собрать мокрые волосы в подобие хвоста. Тяжелые от влаги пряди норовят запутаться в пальцах, отдельные волоски прекращают свое существование от очередного слишком резкого, нетерпеливого движения. Кофта на спине неприятно липнет к коже и нисколечко не греет. Гуляющий по дому слабый сквозняк щедро одаривает холодом ноги. Озноб марширует ордами мурашек по позвоночнику. Но чайник вот-вот вскипит, на столе стоит второй, керамический, а внутри уже лежит небольшой шарик дорогого китайского чая, что по мере заваривания раскрывается в цветок. Забытый подарок от Алмы на день рождения. Девочка мялась перед ним вся пунцовая от смущения, но еще больше раскраснелась от дружеского поцелуя в щеку. А после Юу, поймав ученого у дверей лаборатории, придирчиво оглядела подарок Кармы и вернула назад, пообещав затолкать этот чай ему в сраку, если еще раз увидит Аллена так близко к Алме. Залив кипяток, Уолкер с любопытством наблюдает за кружащим на поверхности воды травяным шариком. Напитавшись водой, он погружается на дно и начинает неспешно раскрываться. Сначала тонкие, похожие на травинки, листочки расправляются, но увидеть, что прячется внутри чайного шарика, не позволяют запотевающие очки. Чувствуя жар горячей воды лицом, Аллен терпеливо стирает пар с линз и не снимает очки. Да и не увидит без них. Впервые надев очки, он поразился четкости окружающего мира, совершенно забыв, что пару лет назад прекрасно видел и без помощи рассеивающих линз. А потом, посвятив все свое время работе и тайному изучению Чистой Силы, упустил момент, когда тяжелые очки стали больно врезаться в переносицу, а линзы оказалась почти в палец шириной. Люди стали на одно лицо, порой Уолкер сомневался, а люди ли это вообще. Близорукость искажала человеческие фигуры во что-то абстрактное, в какое-то размытое пятно, а порой и вовсе подло прятала их в стенах, словно то были не люди, а хамелеоны. Но ничего не поделаешь. Стук в дверь отвлекает Уолкера от наблюдения за покачивающимся в воде полураскрытым чаем, обнажившим свое желтое, словно рассветное солнце, нутро. Аллен закрывает крышку, протирает очки и ждет, что нежеланный, кем бы он ни был, гость уйдет. Но стук повторяется, и ученый нехотя идет открывать. - Аллен, добрый вечер. Уолкер настороженно кивает и отступает, позволяя священнику войти в дом. Закрывает за ним дверь, ощущая на себе пристальный взгляд. Повесив ключ на крючок, запоздало вспоминает про дырку от пули, но прятать ее от епископа поздно. Священник поглаживает небольшую, тронутую сединой бородку, хмуря густые темные брови. Количество старческих морщин вокруг глаз резко увеличилось. - Зачем вы пришли? – в лоб спрашивает Уолкер, давая понять, что он не в восторге от присутствия священника. - Мариан… Я хотел узнать, как поживает мой глупый ученик. И, может, напоишь чаем промокшего старика? Видишь ли, вера плохо защищает от дождя. Аллен выдавливает кривую улыбку. Учитель Кросса был человеком слишком праведным, на грани фанатизма, слишком правильным, на грани педантичности. Если бы старик держался веры в естественные науки, он бы наверняка стал образцом для подражания Уолкеру. - Он совсем перестал ко мне приходить, - жалуется епископ, устраиваясь за кухонным столом. - Раньше забегал, делился своими тревогами, я всегда готов был выслушать его, ведь он стал мне почти родным сыном за время обучения. А потом этот Орден забрал его у меня. Расскажи мне, Аллен, прошу. Я хочу услышать, что с ним все в порядке. - С ним все в порядке, - тут же отзывается Уолкер. - Ты врешь. Аллен ставит перед священником чашку и смотрит твердо в глаза. - Орден забрал Мариана, потому что он экзорцист, а не очередной фанатик вашей секты и уж тем более не ваш сын. Пейте чай и уходите. Здесь вам не рады. Епископ подскакивает со стула. Бряцает ложка в поставленной ему пустой чашке. Священник расправляет плечи, и нависает над Уолкером. - Не смей так говорить о Боге, жалкое создание! Ты, букашка, смертное существо, кем ты себя возомнил?! Аллен пятится и не желает верить собственным глазам. Лицо епископа изменяется, пропадает обильный волосяной покров, кожа белеет. Апокриф таращит выпученные от ярости рыбьи глаза. И, Уолкер признает, тварь действительно оказалась мерзкой. В лицо тошнотворно пахнуло ладаном. Апокриф опрокидывает стол, преграждая единственный путь к отступлению. Хватает Уолкера за плечо, крепко вонзая костлявые пальцы в кожу. Аллен тут же чувствует, как слабость разливается по телу, сопротивляться не хочется, даже дышать резко становится тяжело. Вторая ладонь впивается в его лицо, сломав дужку очков, и носоглотку забивают перья. - Бог существует, и я величайшее Его творение! Аллен давится в попытках сделать вдох. Изо рта и носа, словно ленточные черви, лезут перья. Вырываются из глаз вместе со слезами. Апокриф торжествующе скалится. Сознание Аллена оказывается хрупким, как любое человеческое, такое же, как сотни сломанных других. - Я не буду тебя убивать, Аллен. Ты слышишь меня? Апокриф сжимает лицо ученого сильнее, одна из линз трескается под его ладонью. - Отвечай! Уолкер выдавливает из себя хрип. - Я дам почувствовать тебе силу Бога, в которого ты отказываешься верить. Заставлю тебя молиться Ему, чтобы Он сжалился над тобой и избавил от мучений! С этими словами он отпускает Аллена. В его руках появляется кубик Чистой Силы. Тот самый, который был так надежно спрятан Уолкером от людей, но не от другой Чистой Силы. - Но всей силы ты не выдержишь, ты слишком жалок для этого. Я не хочу твоей смерти, я хочу, чтобы ты страдал! Апокриф без усилий ломает охваченный сиянием кубик на две части. Чистая Сила искрит, вибрирует на ладони, но творение Сердца не позволяет ему вновь соединиться в единое целое. Одну часть небрежно смахивает на пол, а вторую вдавливает в тыльную часть ладони Уолкера. Кожа идет пузырями и трескается в месте соприкосновения с Чистой Силой. Чистая Сила оставляет после себя язву и исчезает без следа. Апокриф выпрямляется и небрежно толкает тело носком ботинка. Удостоверившись в том, что ученый еще дышит, он бросает, словно сплевывает: - Ты будешь молиться, Аллен Уолкер.