Никита: Ураганные хроники

Дорога дальняя завела Джеки Чана из Малого Коноховска в Батайск, а из Батайска — в славный город на Неве. Расследование, казалось, водило его кругами по необъятной Родине, но Джеки Чан знал, что след начинается в небольшом дождливом селе близ Питера — Темном Амегакуровске. — В Питере — пить, в Питере — пить, — напевал себе под нос эти пророческие куплеты великий каратист, попивая пиво из банки. — В Питере тире — пить! Прохожие, одарив Джеки Чана недоверчивым взглядом, похватались за кошельки, чтоб этот лохматый субъект в трениках и старом бушлате их не потырил, чего доброго. Пешком Джеки Чан преодолел расстояние в сто километров от Питера до Темной Амегакуровки, шлепая по лужам и грязи, оставляя за собой след из пивных бутылок и пустых упаковок от сухариков. К ночи добравшись до села и спрятавшись от дождя в местной шлюшатне, Джеки Чан, обмотавшись простыней, вышел на разведку. — Любезный, — гаркнул он в ухо задремавшему охраннику. — Кто у вас в селе главный? — У кого зонт есть — тот и главный, — буркнул охранник. — Ты не понял, брат, — подмигнул Джеки Чан, поставив ему на стойку бутылку наливки. — Кто у вас в селе главный, который из Батайска приехал? Охранник благоговейно побледнел. — От души благодарю, — кивнул Джеки Чан, одевшись и расплатившись с охраной. — Сдачи не надо, купите проституткам борща и котлет. Спрятав лицо в шапке-ушанке, загадочный Джеки Чан дошлепал по лужам до здания сельсовета, похожего на перекошенную арену цирка. На улице было темно и безлюдно. Свидетелей будущей битвы не было на горизонте. — Выходи, Батайск! — заявил Джеки Чан. — Щас я тебе палкой ебло перехуярю за все прегрешения твои! «Батайск» послушно вышел на свет фонаря, эффектно спрыгнув с крыши сельсовета, при этом едва не получив открытый перелом. — Петя, — прошептал Джеки Чан.

* * *

Двадцать пять лет назад Три высокие фигуры брели по улицам ночного Ленинграда и громко рассуждали о вечном. — Ну что ж ты за создание такое, — надрывался молодой Остромысл. — Я же вас к культуре приобщаю, в Эрмитаж сводил, шедевры показал, Наде все понравилось, а ты, скотина пьяная, зачем картину древнюю папиросой прожег? Надька — молодая, румяная, грудастая, треснула Джеки Чана по ребрам. Джеки Чан схватился за место удара и завопил благим матом на весь город. — Ну какое же быдло, — выплюнула Надька, делая вид, что этот забуханный каратист не с ней. — Старшего лейтенанта получил и все, свободен? Ты бы шел учиться, Джеки Чан, а то до конца жизни будешь пиво под заборами с бомжами из одной банки квасить. — Ой, Наденька, ты такая одухотворенная и вежливая леди, что твой еблет доярки и речи шекспировской девы немного не состыковываются. — Ах ты мразь! — Господа, мы в культурной столице, — прошипел Остромысл, встав между сослуживцами. — Не надо демонстрировать народу свой уровень развития, равносильный улиткиному. — Вот что этот хуй сейчас сказал? — шепотом спросил Джеки Чан. Остромысл закатил глаза. — Ты, Остромысл, как кандидатскую защитил, совсем ебнулся на своей науке, — заверил Джеки Чан. — Говоришь загадками. Кстати о кандидатской. Мы почему ее еще не обмыли? Надька снова разозлилась. — Да что ты к человеку пристал? Не хочет пить, нет, ты его чуть ли не носом тычешь… — Решено! — обняв обоих скривившихся сослуживцев, заявил Джеки Чан. — Сегодня обмываем кандидатскую! Остромысл и Надька переглянулись. Но спорить не рискнули. Той же ночью — Что ж ты, интеллигенция, так наебенился? — пропыхтел Джеки Чан, на плече таща бездыханное тело физика-ядерщика. — Ты же приличный человек, ученый, как-никак. Надька, тащившаяся по грязи следом, натянула на голову полиэтиленовый пакет, спасая прическу от дождя и, утерев размазанную тушь, громко ругнулась, встряв по щиколотку в размокшей грязи. — Джеки Чан, ты урод! — рявкнула она. — Ты куда завел нас?! — А шо, это уже не Ленинград? — поразился Джеки Чан. — Это какая-то жопа на карте. — Ой, уроженка периферийного колхоза, не выебуйтесь. Наконец, блуждая под дождем, великие каратисты дошли до кривой ржавой вывески «Темный Амегакуровск». — Надя, все нормально, это Амегакуровск! Надя, вылив дождевую воду из декольте, прищурилась. — Ну, я пытался тебя успокоить, — улыбнулся Джеки Чан. — Надо найти ночлег. Пойдем, попросим бомжей постелить тебе газетку на остановке. Получив знатный пендаль, Джеки Чан поплелся дальше, пока не услышал шуршание в кустах. «Вражеский каратист» — подумал он и, достав из кармана теннисный шар, приготовился атаковать Расенганом. — Выходи, гнида, пасть порву! Из кустов вышла гнида: маленькая тощая девочка, довольно чумазая, одетая в балахон, похожий на мешок. Мокрые волосы девочки пахли синькой. — Люди добрые, Христом Богом прошу, подайте сироте на пропитание! — взвыла девочка, упав на колени в грязь. — Сами мы не местные, от табора отбились, ни кола, ни двора, ни мамки, ни папки, подайте, люди добрые, чем не жалко… И, незаметно вытащила у Джеки Чана из заднего кармана кошелек. — Ты кто? — подняв попрошайку на ноги, спросил Джеки Чан. — Я — Мальвина, девочка с голубыми волосами. — А я Джеки Чан, мужчина с голубым ученым. Остромысл на его плече недовольно что-то пробормотал. А из кустов вылез такой же чумазый рыжий мальчик. — Подайте Христа ради! — продолжила пищать девочка да так громко, что в селе люди попросыпались. — На клей небось? — хмыкнула Надька. — На книжки и тетрадки, мы учиться хотим, тетенька. — Джеки Чан, дай детям денег, — тут же протрезвел Остромысл. — Дети, а знаете ли вы, что высшее техническое образование… Но Джеки Чан, треснув его по затылку, заставил умолкнуть. — Как тебя матушка нарекла, девочка с голубыми волосами? — спросила Надька, протянув девочке сто рублей. — Катей, — сказала девочка и, взяв деньги, умудрилась стащить с пальца Надьки золотое колечко. — А ты кто, рыжий? — Меня зовут Петя, — пискнул мальчик. — С нами еще один от табора отбился, мы его Хилым называем. — Почему Хилым? — А он кушает только по праздникам. Джеки Чан, утерев скупые слезы волосами Остромысла, сбросил с плеча сослуживца в объятия Надьки и расправил плечи. — Я усыновлю вас, дети, — произнес он. — И сделаю вас каратистами. — Ты что с ума сошел? — проскрипела Надька. — А как же Малый Коноховск? — Не для того я присягу давал, чтоб цыганят беспризорных на голодную смерть обрекать. Отныне вы, дети, зоветесь Джекичановичами — великими каратистами Ленинградской области. Катя аж заплакала от невиданной радости. — Ну не реви, Катюша, — ласково сказал Джеки Чан. — Бери хлопцев, пойдем, макарошек наебнем с котлетами. Где у вас тут шлюшатня? — Петя? — ахнул Джеки Чан, опустив теннисный мячик. — Джеки Чан, — прищурился крестный отец батайской мафии. — Не ждал. — Как ты мог, стать бандитом, Петр? Я же учил тебя доброте. — Ты учил меня варить самогон. На этом я и поднялся. Джеки Чан снова схватился за оружие. — Сдайся правоохранительным органам, — прорычал он. — Сдайся председателю Амегакурска добровольно, иначе я тебе еблище твое распирсингованное лягухами закидаю, а это моя Техника Призыва, ты помнишь! Петр злорадно захохотал, раскинув руки. — Я председателю сдаюсь регулярно, — загадочно сказал он и заорал в окно сельсовета. — Председатель! Свет в окне мигом зажегся. — Шо ты разорался? — рявкнула председатель, высунувшись на улицу. Джеки Чан снова ахнул. — Катюша… Синеволосая Катя немало удивилась. — О, сенсей. Заходи, гостем будешь. Петр явно негодовал. — Катя, у нас здесь разборки питерские. Катя зевнула. — Что надо? Петр недовольно на нее зыркнул. — Выйди, поучаствуй, нас тут Джеки Чан бить собрался! Первая леди батайской мафии снова зевнула и, порывшись в тумбочке, выудила рулон туалетной бумаги. И замахнулась. — Это… как ее к хуям, — откашлялась Катя. — Техника Бумажного Сюрикена! И, метнув в Джеки Чана рулон туалетной бумаги, закрыла окно и задернула шторы. — Катюша, ты просто незаменимый боец, — сухо произнес Петр. — Петя, ты сейчас огребешь, — пригрозил Джеки Чан и достал из кармана жилетки жирную лягушку. — Это Гамабунта, он у меня в кармане живет. — Жилетку стирать не пробовал? Пропустив мимо ушей это едкое замечание, Джеки Чан выполнил лихой крученый бросок, запустив лягушку прямо в бывшего ученика. Петр, скривившись, отскочил, а лягушка приземлилась в лужу и более воевать не собиралась. — Гамабунта на перекуре, — трактовал по-своему Джеки Чан. — Расенган! Но Петр на то и Лидер, что силен и непредсказуем. — Ринненган! — парировал он. И, закапав в глаза просроченные глазные капли, моргнул и уставился на Джеки Чана мутным взглядом. — Это — самое крутое глазное дзюцу, — сказал Петр, выпучив глаза. — Я могу… дохуя всего. И тут же получил по лбу синим теннисным мячиком. Отлетев на пару метров и схватившись за лоб, Петр зарычал от злости. — Ах ты так, Джеки Чан?! — Да, так, рыжее уебище! Петр изящно покрутил руками, сложив печати и, дождавшись наиболее подходящего момента, заорал что есть мочи: — Шесть Путей Петра! — Шо? — не понял Джеки Чан, приготовившись атаковать штык-ножом. И тут же ужаснулся, узрев истинную мощь батайского мафиози. На главную площадь вышло пять рыжих распирсингованных каратистов, одетых в форменные кожанки с красными тучками. Каратисты тоже закапали в глаза просроченные глазные капли, активировав Ринненган. — Это мои двоюродные братья и сестра, — пояснил Петр. — Я — Петр Первый. Это — Петр Второй, Петр Третий, Петр Четвертый, сестру мы называем Петр Пятый, а этот мелкий — Петр Шестой. Сдавайся, Джеки Чан. — Хуй там плавал! — крикнул Джеки Чан. — Лягуха — в бой! Лягуха, он же Гамабунта, отважно квакнул и оказался запущенным в одного из Петров. Петр обиделся. — Бей алкаша! — заорал он, и все Шесть Петров ринулись на Джеки Чана с воплями разъяренных гладиаторов. Неделю спустя Надька, высморкавшись в платочек опустила на председательский стол коробку. — Он завещал тебе лягуху, Никита. Сына Гамабунты. Никита, рыдая на плече Евкакия-сенсея, прижал лягушку к груди. Надька снова высморкалась. — Джеки Чан, — прошептала она. — Я буду любить тебя вечно. — Соболезную, Надежда, — послышался за дверью вкрадчивый голос. — Смерть Джеки Чана вас подкосила. Я пойму, если вам нужен отпуск, чтоб осмыслить все, прийти в себя и готов предложить свои услуги по временному управлению селом… — Данила, — рявкнул Евкакий, швырнув в него дырокол. — Пиздуй нахуй. — Я твой начальник, — напомнил генерал Данила. — Тем более пиздуй нахуй. Генерал Данила очень обиделся. Бормоча под нос проклятия, он покинул сельсовет. Надька снова зарыдала, рухнув носом в документы. — Надя, на тебе село, — напомнил Евкакий. — Не смей киснуть и давать Даниле надежду на стул председателя. — Ты прав, Евкакий, — сказала председательша, промокнув глаза платком. — Я знаю, как тяжело терять сослуживцев, — горько сказал Евкакий. — Наверное, вы не знаете, но был у меня сослуживец Олег, которого березой придавило… — Мистер Джеки Чан пал смертью воина, — произнес Ярослав-сенсей, новый участковый. — Успев напоследок пырнуть ножом одного рыжего бандита. — Откуда вы знаете? — поразился Никита. Ярослав достал из кармана длинный кусок туалетной бумаги. — Мистер Джеки Чан написал предсмертное послание и отправил его почтовым голубем прежде чем… Никита не сдержал слез. — Что в послании? — спросила Надька. — Какой-то скрытый смысл, мэм, — пояснил участковый. — Савелий уверен, что это шифр. — А ну покажи, — почувствовал себя в своей стихии Евкакий. — Я разведчик, я в этом шарю. И, схватив протянутый ему кусок туалетной бумаги, развернул его на столе. — Что за хрень? — сразу не понял Никита. — Явно шифр, — согласился с Савелием Евкакий. А на туалетной бумаге шариковой ручкой было нацарапано: «В Питере — пить! В Питере — пить! В Питере тире — пить! В Питере — пить! В Питере — пить! В Питере тире — пить!» — Следствие зашло в тупик, — сказал Евкакий спустя два часа попыток разгадать тайну предсмертной записки великого каратиста Джеки Чана.