Мой главный порок

      Люциан — перспективный молодой преподаватель. Ему это говорят все кому не лень и пожимают руки потными ладошками. Люциан вежливо кивает, улыбается: ему неловко от такого внимания, ведь он наконец получил одобрение от старших преподавателей. Достоин ли он его? Мужчина в сомнениях: до сих пор он не открыл ничего головокружительного, и его путь наверх был довольно скучным. Не без волнения за защиту научных работ, конечно, но через это проходят все.        Люциан Моргенштерн — новый преподаватель зарубежной литературы, которому предстоит знакомиться со студентами. Волнуется ли он? Разумеется! Будут ли его слушать, станет ли интересным предмет, понравится ли он студентам — всё это было важно для Моргенштерна, ведь всегда хочется быть положительным персонажем даже в самой маленькой сказке. Ему не хотелось повторять судьбу профессора по современному русскому языку, имевшего дурную славу импульсивного и неадекватного человека. На самом же деле всё было просто: студентам было неинтересно слушать старика, и его это очень злило. Всякому летящему в голову тому Пушкина всегда есть своя причина. Ничего так просто по аудитории не летает и профессоров на пенсию без повода не отправляют.        Словом, Люциан волновался. Мама Люциана — Анри — говорила, что в него обязательно будут влюбляться студентки, ведь он такой красавчик! Она была недалека от истины. Может, на него действительно посматривают девчонки. А почему нет? Приятный молодой мужчина с лёгкой небритостью покорит сердце любой бунтарки. В меру неопрятный, но обязательный и ответственный Люциан прежде вызывал умиление среди аспиранток и подавал надежды как надёжной шестёрки опытного и хитрого доцента. К сожалению, даже в научной сфере не обходилось без интриг, и Моргенштерн — ещё одна фигура на шахматной доске.        Моргенштерн понимал это и старался учтиво кивать, когда это было нужно, и по часу выслушивать скучнейшие речи опытных наставников. Всё равно дома его ожидала бутылочка прохладного пива и любимый сериал. На колени запрыгивал вечно хмурый рыжий кот, кусавший его за пальцы при попытках поглаживания. Когда Люциан ойкал, отдёргивая руку, кот будто снисходил до смертного хозяина и проявлял милость: зализывал укус. Затем просто лежал на коленях и лениво болтал хвостом. Люциану нескоро удавалось встать — котяра был тяжёлый. Ревновал он хозяина ко всему и по квартире неотрывно следовал за ним. Люциан в ванную — кот обязательно туда же: сторожит, сидя на старой стиральной машинке. Моргенштерн с лаской поглаживал маленького пушистого стража: не самая плохая компания на вечер.        Становление как преподавателя далось Моргенштерну нелегко. Во-первых, множество студентов, которым его предмет неинтересен. Во-вторых, меньшинство студентов, которым он интересен просто до тошноты. Нечто среднее встречалось редко, и уделить внимание нужно было всем. Самым ярким в этой толпе был студент-очник, получающий второе высшее. По всем параметрам это был солидный, оформившийся в жизни мужчина — судя по всему, бизнесмен. Его выдавали вспыльчивость, нетерпеливость, свойственные предпринимателям, привыкшим рисковать и добиваться своего. Люциан долго терпел его грубости и пообещал себе, что припомнит ему всё на экзамене.        Непослушного студента звали Молох. Странное имя объяснилось биографией мужчины: его родители были сектантами, и мать настояла, чтобы ребёнку дали именно это имя. Не то что бы имя было плохим, однако оно полностью соответствовало характеру его носителя. Будто сам древний еврейский демон представал перед глазами. Правда, для бизнесмена вид всё равно был диковатый. Неужели ему так сложно было расчесать свои рыжие и непослушные волосы? Вряд ли. У такого парикмахер должен быть. Видимо, всё время уходило на бритье — Люциан не раз застопоривал взгляд на гладком подбородке. Моргенштерну также нравилось, с какой лёгкой небрежностью он одевается и вообще носит одежду: словно делает одолжение. Прирасстёгнутая рубашка, ослабленный галстук — всё это не принято в официальном дресс-коде, как не принято на парах — разваливаться на стуле. Всё это Молох себе с удовольствием позволял и смотрел на Люциана с вызовом — ждал, когда он осмелится сделать замечание и пожирал глазами.        Моргенштерн чувствовал себя так, будто перед ним за партой сидел дикий, только что пойманный в лесу медведь. Молох смотрел так же недоброжелательно, плотоядно и кровожадно. На вопрос о том, когда вышеуказанный товарищ успевал ещё и работать, ответом служил секретарь, с которым тот постоянно был на мобильной связи. Люциан часто видел его в коридоре — они с Молохом обсуждали падение акций и инфляцию. Его секретарь — человек хитрый, но не противный. Он мог обойти кого-то на пару шагов вперёд и усмехнуться, но не более, мол, «догоняй, салага». И в этом не было злорадства.        Полугодие пролетело быстро. Люциан с усмешкой ожидал экзамена, чтобы припомнить Молоху его явно списанные конспекты, небрежные ответы и довольно дерзкие рецензии на произведения, которые следовало прочитать. Украдкой Моргенштерн заглядывал в коридор, чтобы посмотреть, трясётся ли нерадивый студент. Остальные, конечно, тряслись, и неясно, от чего больше — от экзамена или от Молоха, находящегося так близко. В учебное время с ним никто почти не сидел и не общался. Это устраивало обе стороны.        Очередь Молоха подошла не сразу. Когда он вошёл, и за ним закрылась дверь, Люциан почувствовал, как сердце ушло в пятки. Они будто оказались в полностью изолированной от мира комнате, где не звучало ничего, кроме сердечного набата молодого преподавателя. Кровь билась в висках, пальцы холодели.        «Я что, боюсь его?» — хмыкнул про себя Люциан, но смелости это не прибавило.        Моргенштерн набрал в грудь воздуха.         — Присаживайтесь, — сдержанно велел он. — Тяните билет.        Молох похрустел пальцами, без особого энтузиазма осмотрел листки на столе и выбрал первый же попавшийся. Было видно, что ему всё равно. Люциан напрягся: неужели он всё знает? Если так, то прижать к стенке его будет сложно. Хотя почему сразу так? Может, он ничего не выучил и уже заранее сдался! Моргенштерн почувствовал себя игроком в лотерею и ощутил прилив азарта. Игра началась.         — Итак, что у вас за билет? — поинтересовался Люциан, чтобы сделать в тетради запись.         — Реализм 19 века, — со вздохом ответил Молох.         — Что-то не так? — почти обрадовался Моргенштерн.         — Нет, — повёл плечом студент, — долго рассказывать. Тема большая. У меня совещание в два часа.         — Ничего, я никуда не тороплюсь, — галантно улыбнулся Люциан. — И вы тоже. До двух ещё далеко.        Молох блеснул глазами. Моргенштерн испуганно замер. Сжал ручку в руках сильнее, пока пальцы не побелели.         — У вас приятный одеколон, — с усмешкой произнёс Молох и прищурился. — Мне нравится.         — Спасибо, — смущённо нахмурился Люциан. — Но предметом вашего рассказа должен быть реализм 19 века, а не мой одеколон.         — Думаете? — хмыкнул мужчина. — Реализм давно канул в Лету, но вот ваш одеколон… Он выветрится. Кто знает, может, завтра вам на голову упадёт что-нибудь, и больше я его не почувствую?        Люциан отложил ручку и сжал ладони в кулаки.         — Вы угрожаете мне?         — Нет, — насмешливо ответил Молох. — А вам нравятся угрозы? Я видел, как вы смотрите на меня. Вам хочется, чтобы я вам угрожал. И я окажу вам такую услугу.         — Прекратите немедленно и отвечайте на билет, — возмутился Моргенштерн. — Иначе я выгоню вас из аудитории.         — Попробуйте, — оскалился Молох и поднялся из-за парты.        Люциан вскочил из-за стола и опомниться не успел — мужчина прижал его к доске. Моргенштерн почувствовал терпкий запах сильного тела, и у него закружилась голова. Он бы обмяк, если бы не обуявшее его возмущение.         — Что вы себе позволяете! — выпалил он.         — Тише, тише, — промурчал Молох и грубо повернул его лицо к себе для влажного поцелуя.        Моргенштерн забыл, где находится, и затылком прижался к доске под напором силача. Он приоткрыл рот, чтобы получить как можно больше прикосновений шершавого языка к покусанным губам. Молох наслаждался властью и развлекался с языком Люциана, как хотел, и прижимался, пока обоим не стало жарко. Тогда Моргенштерн почувствовал прикосновение грубой ладони к груди под рубашкой. Преподаватель не сразу понял, что его почти раздели, и возмутиться не успел — так был одурманен. На самом деле ему хотелось, чтобы его трогали. Больше. Ещё больше прикосновений.        Люциан должен сопротивляться, но это невозможно. Он отталкивает Молоха, но тот пристаёт с большей страстью, и Моргенштерн чувствует соприкосновение возбуждённых членов — и трётся о пах мужчины своим. Желание уверенно затягивает удавку на шее стыда. Ладонь Молоха повелительно и мягко поглаживает грудь молодого человека и губами касается вытянутой шеи — и Люциан неожиданно и громко вздыхает.        Молох остановился и дурманяще зашептал ему в губы.         — Тише, — прошелестел он. — Вы же не хотите, чтобы нас застукали? Будет сложно избавиться от тридцати человек.        Люциан возмущённо посмотрел на Молоха — тот заткнул его поцелуем раньше, чем он успел высказать хотя бы одну гадость.        Пиджак и рубашка полетели прочь, чтобы осталось податливое и вкусное тело Моргенштерна. Молох с животным упоением наслаждался жертвой, хищно кусая шею и плечи до синеватых засосов. Люциан будто попал в паучью сеть и расхотел оттуда выбираться — а Молох и рад.        Он завалил преподавателя, раздетого до брюк, на стол и навалился сзади, продолжая торопливые, но умелые ласки. Люциан часто и бесшумно дышал, понимая, что происходящее — чистой воды безумие. Безумие, которого он так долго ждал. Безумие, о котором мечтал, оставаясь наедине с самим собой в горячей ванне.        Молох бесцеремонно спустил с Моргенштерна брюки и звонко шлёпнул того по ягодицам, быстро покрасневшим от удара. Звук разошёлся по всей аудитории, однако студенты слишком громко болтали за дверью, чтобы его услышать. Они не услышали, как Люциан чертыхается и карябает ногтями стол, когда чувствует в себе пальцы. Губами Молох по всей спине оставляет следы своего пребывания — и Моргенштерну жарко и мучительно, хочется выгибаться навстречу, чтобы потом было очень, очень стыдно, но — потом. Сейчас он думал только об одном.        Зашелестела пачка презервативов, и разнёсся громкий, чувственный вздох. За ним — медленный и расслабленный выдох. Сильные и широкие ладони Молоха плутали по талии и ягодицам Моргенштерна. Он любовался добычей, которую высматривал весь семестр. Нарочно ли, но Люциан на каждую лекцию надевал брюки, аппетитно обтягивающие его задницу. Конечно, Молох поручал учебный процесс кому угодно под любым предлогом — ему было некогда учиться. Он был занят любованием неловким и растрёпанным преподавателем, пытающимся выглядеть серьёзно в глазах студентов. Девушки сразу окрестили его «няшкой», на что тот, конечно, обижался. Молоху было не до этого. Молох размышлял о том, как бы прижать этого Люциашку к доске и оттрахать языком, чтобы он кричал от удовольствия на всю аудиторию.        Моргенштерн был близок к тому, чтобы закричать, и Молох накрыл ему рот ладонью. Он не хотел ни с кем делиться этим сладостным зрелищем. Люциашка, двигающий бёдрами навстречу, принадлежит только ему. Пусть делает что хочет, но Молох всегда получает своё. Своего Люциана, которого давным-давно приметил. С первой встречи. Как только увидел, как этот олух роняет лекции. Кандидаты в любимчики ринулись собирать бумаги, но не Молох. Он понимал, что Люциану явно хватит самостоятельности, чтобы сделать это в одиночку, и ненавидел тех, кто пытался выбиться в фавориты при помощи лицемерия.        Люциан приоткрывал глаза, чтобы убедиться, что всё не сон. Что рука, жёстко держащая его за волосы, реальная, как и частое и шумное дыхание в спину. Молох неистово забирает своё, заставляя молодого преподавателя дрожать. Моргенштерн жмурится и цепляется за что попало. Ему хочется оставаться в этом состоянии до самой смерти — к чёрту всё. Ему нужен этот хамоватый и самоуверенный ублюдок.        Моргенштерн очнулся не сразу — в глазах ещё темнело. Он не мог опомниться, хотелось смеяться. Молох отстранился от него, когда затянулся запахом волос. Снял презерватив — швырнул в форточку и закурил.         — Здесь… нельзя курить, — опьянённо произнёс Люциан с блеском в глазах, лёжа на столе в самом непристойном виде. — Сигнализация.        Молох прищурился и с удовольствием впился в него взглядом. Моргенштерн понимал, что сигнализация — последнее, что волнует его в эту минуту. Преподаватель поднялся нехотя. С сожалением посмотрел в глаза Молоху, давая понять, что ему будет больно, если это — последняя встреча. Люциан поднялся со стола, пристыженный своим положением, подошёл к курящему Молоху и смело поцеловал его в губы, схватив за грудки рубашки. Горький аромат табака дополнил мыслеобраз Моргенштерна, и захотелось целовать мужчину ещё глубже, ещё более страстно. Он ласкал язык Молоха своим, словно пытался выразить тоску, накопившуюся за всё время одинокой и забирающей надежду мастурбации — сестру одиночества. Сигарета истлела до фильтра, когда Люциан отстранился.         — Я говорил: ответ будет долгим, — произнёс Молох, избавляясь от бычка и любуясь одевающимся Люцианом.        Моргенштерн покачал головой и, отвернувшись, стал застегивать рубашку. Её белизна приглушала яркие засосы, видневшиеся сквозь ткань.         — Тебе идёт быть затраханным, — хмыкнул мужчина.        Люциан усмехнулся и расписался в его зачётке.        Молох получил её с двояким чувством. Неужели, получив желаемое, они просто так разойдутся? Это походило на оборванный фильм, претендовавший на счастливый конец. Нет, чей угодно фильм может кончаться этим, а он возьмёт режиссёра за яйца и выдавит себе хэппи-энд. Будет ждать Люциашку в коридоре, пока не закончатся студенты, документы и другая белиберда, чтобы отвезти его в приятное место, где вкусно кормят. Моргенштерн бросит взгляд на принесённое блюдо и скажет, что может приготовить такое сам — и даже лучше. Молох заинтересованно посмотрит на мужчину и согласно кивнёт: почему бы и не попробовать, чем его порадует Люциан.       Но сейчас — пусть поест. Молоху как-то спокойнее, когда он может хоть как-то обеспечить удобство. Он слишком долго любовался Люцианом, чтобы позволять ему в чём-то нуждаться в своём присутствии.       Залюбленный, сытый, с искорками в глазах — вот и всё.       Поди, отпусти такого — непонятно, как ещё не утащили.       Ты моя главная слабость,       Мой главный порок.