Список воспроизведения: безымянный

Дождь шумит всю ночь. Лениво, занудно, шуршит по стеклу. Изредка по подоконнику глуховато, хоть и громко, цокают отдельные крупные капли – это с оконного козырька этажом выше. Когда-то в дождь ему хорошо спалось. А теперь час за часом под равномерный шелест внутри нарастает напряжение и злоба. Он даже не может смотреть на стекло, движение воды, хаотичное скольжение капель нехорошо будоражат, руки начинают подрагивать, а пальцы сжиматься чуть ли не до треска в суставах. Стало бы легче, садани он кулаком, да хоть в железную раму больничной кровати. Но никаких резких движений. Запрещено. Никаких отрицательных эмоций. Вредно. Никаких упаднических настроений. Нельзя. Но злоба – не упадничество. Это просто злоба. И даже направить ее не на кого. - Доброе утро! Как спалось? Сестричка бодрая и улыбчивая, как всегда. Раздергивает пошире шторы, проверяет капельницу. Это Танечка, скачет вечно, как кузнечик. Савва коротко улыбается. Девчонка-то точно ни при чем. - Хорошо, спасибо. - Ну да, вижу я, как хорошо... Опять круги под глазами... Почему вы не спите? Боли? Семену Владимировичу сказать, чтобы зашел? Он дежурит сегодня... Она что-то поправляет на тумбочке, снова поворачивается к нему лицом и вздрагивает, когда Савва говорит негромко и очень спокойно: - Танечка, если бы у меня что-то там заболело, я бы Семену Владимировичу памятник собственноручно поставил. Танечке неловко. Вечно брякнет, не подумав... Ей жалко этого парня. Молодой, здоровенный, симпатичный – и лежачий. В военном госпитале, конечно, чего только не насмотришься. Привозят без рук, без ног, с развороченными осколочными, контуженных, а иногда и практически безнадежных. Но вот почему-то этого – жаль. После того, как ему правую ногу собрали, выглядит практически здоровым. Ну шрам, ну и фиг с ним, он же мужик, да и не через все лицо, а на бедре. Одна беда, у него перелом позвоночника, и от поясницы не чувствует ничего. Месяц уже на щите, и вытяжка, и капельницы в него льют, а толку нет. А ведь кто-то ждет, небось... Разговор хоть немного отвлекает. Но что того разговора, пять минут, десять? Полчаса, пока все сделают обычные процедуры? К лучшему оно или нет, но Савва все никак не может привыкнуть к тому, что не чувствует тела ниже пояса. Все кажется, вот-вот стрельнет болью где-нибудь в колене, или стопе, или бедре, ведь там справа рванина была, он помнит... И шрамы будут отвратные, мышцы, кажется, не шили, а штопали. Прямо как бабушка старые носки, плетенкой, крест-накрест, закрывая протертую на пятке дырку. Но боли нет. Ничего нет. Только злость. *** Сидеть неудобно, но зато здесь от скалы падает тень. Грех жаловаться. До «зеленки» добираться еще порядком. И то, что самые жаркие часы можно провести, не заботясь о том, чтобы мозги не сварились к чертовой матери под палящим солнцем, - это подарок. Савва лениво поворачивает голову, смотрит вправо. Все тихо. Никакого движения, только цикады трещат. - Эй, Бард! – Шурка-Кракен неслышно садится рядом. - Что? - Ты откуда? - Питер. - Да-а-а? – тянет Кракен. – А с виду и не скажешь, бугай бугаем... И глядь-ка, кулюторная столи-и-ица... Савва скашивает на него глаза. Шурка свой позывной получил из-за того, что до последнего думал, куда податься, в морпехи или к дяде Васе[1]. Жилистый и тонкокостный, да и ростом по нижнему пределу, короче, быком не обзовешь. Да, таким ему, Барду, никогда не быть. Рост у него под два без малого, и мышцы он как-то незаметно для самого себя накачал. На сцену, конечно, не полезешь, как Шварцнеггер, но тот же Кракен с ним в спарринг встает неохотно, весовая категория разная... На подъебки про столицу и культуру Савва давно не реагирует. С нервами у него порядок, а шутку заездили еще с учебки. Удивительное дело – масскульт. - Как думаешь, вылезут до вечера? Савва дергает плечом: - Это как им аллах велит... я не в курсе... - Слушай, Бард... давно спросить хотел. А правда, что ты любую песню на гитаре можешь? Шурка любопытный, сверлит взглядом, в глаза заглядывает. Савва ведет головой из стороны в сторону: - «Богемскую рапсодию» не могу. - Чего? – Кракен растерянно моргает, соображая. – Не, я ж не про то... - Кракен, тебя на базу не тянет? Тот хмыкает: - А то... Бля, да нам скоро Шатой как дом родной... Ничего, Бард, батя сказал, прикроем сейчас караван, и на лежку. Иногда Савва думает, а вот если бы он не спросил у Кракена тогда про базу, может, ничего бы и не было? Суеверие, ясен еж, но вдруг... Не стал бы он спрашивать, не узнал бы, что эта операция – последняя перед передышкой, и не попали бы они в ту мясорубку... Не накрыли бы их с флангов шквальным, не покрошило бы очередью Кракена, не взорвалась бы граната у бати под ногами, а его самого не долбануло бы сначала осколками, а потом волной, скинув со скалы, под которой его нашли ребята со спасательной вертушки... Но он спросил. И все случилось. *** Семен Владимирович, палатный врач, приходит после четырех. Присаживается на стул у кровати, снимает очки и трет переносицу. Сегодня наплыв, операционные заняты, а уже звонили, что к ночи привезут еще, он адски устал и хочет спать. А еще совсем не хочет разговора с этим здоровенным десантником. Но деваться некуда, и начинает он бодро: - Ну что, Савва, как настрой? Тот открывает глаза, яркие такие, в синеву. А лицо измученное и злое. - Как всегда. Что скажете? Палатный вздыхает, перебирая снимки. - Ты у нас уже месяц, да? Ну да... месяц... Ухудшений нет, но и положительной динамики тоже. Думаю, что в интенсиве у нас тебе делать уже нечего. - А где есть чего? В морге? - Почему в морге? В обычную неврологию, а потом, уж извини, если и дальше никак, то тебе предложат домой... - Все, док? - Что? – переспрашивает палатный, отрываясь от снимка. - С ногами моими – все, говорю? Похоронили? Семен Владимирович молчит. Потом снова вздыхает. - Давай без сантиментов, да, Савва? Напрямки... У тебя перелом неопасный, остистый отросток, он на функционал влиять не должен. На МРТ ничего особенного не видно. Но если все так, ты должен был уже ноги почувствовать. Даже если ушиб. А ты не чувствуешь. Значит что? - Что? - Скорее всего, сильная контузия спинного мозга. - А восстановить... - Если за месяц никакой динамики, то вряд ли что-то переменится. Савва тяжело сглатывает. Инвалид. Безногий инвалид. - Списали, значит... Он не замечает, как руки сжимаются в кулаки. Врач поднимается и пару минут стоит рядом, глядя на застывшее жесткое лицо. - Я позвоню завтра твоим родителям. Кто-нибудь сможет приехать? Парень коротко выдыхает и цедит: - Не знаю. Может, мать. - Хорошо. До завтра, Савва. И не теряй надежды, мы все люди, мы все ошибаемся, а верить надо... Савва смотрит в закрывшуюся дверь. Он рос правильным пацаном, военные песни слушал и родине хотел служить? Вот и дослужился. Родине-то теперь на него плевать, на урода безногого. И чего он хочет сейчас? Сдохнуть – вот чего он хочет, рядовой 7-й гвардейской десантно-штурмовой дивизии[2] с позывным Бард. Быстро и без волокиты. [1] Войска дяди Васи – шутливая расшифровка аббревиатуры ВДВ. [2] 7-я гвардейская десантно-штурмовая (горная) Краснознамённая орденов Суворова и Кутузова дивизия — гвардейское формирование (соединение, дивизия) воздушно-десантных войск (ВДВ) Советской Армии ВС СССР и Вооружённых Сил Российской Федерации. С января 1995 по апрель 2004 года части дивизии выполняли боевые задачи в Северо-Кавказском регионе. В 1995-м дивизия сражалась в Грозном, а во время горного этапа кампании — в Веденском и Шатойском районах Чечни.