Список воспроизведения: безымянный

Два часа мозгоебства, сначала с подготовкой, потом со сдачей последнего экзамена, и вот, наконец-то! — родная машина, диск «Металлики» и сигарета. Кайф… Март закрывает глаза, затягиваясь. И в грохоте басов не слышит, как мягко открывается пассажирская дверца, а потому вздрагивает, когда колено несильно сжимают пальцы: — Привет, Саари… — Что у тебя за манера ментовская, по фамилии меня называть? — Обижа-а-аешь… Прямо так и ментовская? Март слегка поворачивает голову, глядя на молодого парня с симпатичным, но не особо приметным лицом, в очень хорошем, но таком же не особо приметном сером костюме. — Встреча Black Tie[1]? — С чего ты взял? — А какого хрена в галстуке? — Я на работе был. Март щелкает по сигарете, скидывая пепел в открытое окно, и язвит: — Я на тебе, как на войне[2], да, Кир? Кирилл улыбается, спокойно так, уж выдержке его учить не надо. Уже наученный. — Не в настроении сегодня? Кто расстроил? Март упирается затылком в подголовник, переводя взгляд на лобовое стекло. — Слушай, тебе не надоело? Кирилл убирает руку с острой коленки и тянет: — Та-а-ак… *** А начиналось все так забавно… Какого черта, ляда и всего прочего его понесло в Кремль, Март и сам не может объяснить. Но никто и не спрашивает. Просто хороший денек, просто свободное время, просто пятиминутная встреча с приятелем на Тверской и нежелание сразу отправляться домой — вот и все причины. Припарковать машину и прогуляться пешком? Почему бы и нет… А по дороге купить мороженое в киоске, самый обычный плебейский вафельный стаканчик, приземлиться на скамейку в Александровском[3], сощуриться на яркое осеннее солнце и — снова заметить худощавого парня с аккуратной стрижкой, который уже попадался Марту на глаза возле института, возле пары клубов и недалеко от дома. И всегда-то у него стрижка эта долбаная — волосок к волоску, как будто только что из дома вышел в светлое славное советское утро, а? Март доедает пломбир, с особым кайфом отправляя в рот вафельное донышко — почему-то именно сам стаканчик он любит больше всего, — стряхивает с коленки прицепившуюся невесть где и когда нитку, поднимается и шагает к Кутафьей башне. Неширокий ручеек посетителей пробирается между металлическими перегородками, Март вливается сбоку и неторопливо бредет к контролеру, заранее приготовив билетик. Когда подходит очередь, протягивает листок немолодой полноватой и неприветливой тетеньке — кажется, в контролеры прямо какой-то жестокий фейс-контроль, только такие вот, отобранные как по стандарту, — и будто случайно оборачивается. Глянь-ка, а вот и паренек! Все такой же свежий и причесанный… Ну пошли, что ли, хвостик? У Дворца съездов[4] мало кто останавливается, что там интересного? Простая до примитива коробка, ряд ровных колонн, приземистый прямоугольник крыльца. Разве это может привлечь хоть чье-то внимание на фоне гордо подпирающей небо Троицкой башни? Но Март останавливается и ждет, пока народ собьется небольшим, но дружным стадом, чтобы всем разом направиться к Оружейной. Оборачивается и буквально упирается взглядом в своего таинственного сопровождающего. — Замечательное здание, да? Тот поднимает голову, осматривая фасад. И молча опускает обратно. Март чуть не светится, улыбаясь: — Просто, монументально, величественно… Вы не согласны? — Согласен, — негромко соглашается визави. — Во-о-от… — с удовольствием выговаривает Март. И добавляет все тем же сдержанно-восхищенным тоном: — И ведь кроме герба и государственного флага — никаких архитектурных излишеств! С усмешкой смотрит, как парень плотно сжимает губы, медлит секунду и подливает масла: — Кто хотит на Колыму, выходи по одному… Там у вас в момент наступит просветление в уму…[5] И щурится, глядя, как гебешник давит смешок. — Может, представишься? Сам-то про меня все знаешь. — Кирилл. — Руки не подаем? — Я на службе. Март вздыхает, понимающе кивая, и делает несколько шагов, пока не оказывается почти вплотную к нему. Поднимает голову и тихонько шепчет: — А я знаю, как правильно расшифровывается твое КаГэБэ! — И как же? — шепчет Кир в ответ. — Крупногабаритный будильник. Вот теперь они ржут вместе. Потом было еще мороженое, прогулка по Тверской и две бутылки пива, купленных Мартом в ларьке и выпитых на пару уже под памятником Долгорукому… — Тебе теперь за руль нельзя. — Херня! Тачку поймаю. Зачем ты за мной ходишь? Тот пожимает плечами: — Работа… — Да ну-у-у-у… Что вам за интерес? У отца все легально. — Мартин, у меня задание. Что и зачем — не те вопросы… — Ну да… Понял… Ладно, пока! Я домой, можешь не провожать! Но потом Кир приходит снова, к дому, и к институту, и снова к дому, и ходит за ним по улицам, когда Марту вступает пошарахаться по столице… Иногда Саари-младшему кажется, что Кир был вечно. Всегда где-то рядом, буквально за спиной, неизменный, почти невидимый. И это — то раздражает так, что почти даже умиляет, то снова раздражает… А больше всего — дразнит. Кир всегда такой чистый, свежий, причесанный — и невозмутимый. И Марта прямо так и тянет сунуть пальцы в розетку, чтоб заискрило… чтоб понять, там вообще есть хоть что-нибудь, или за этой дверкой мышь давно удавилась от тоски? И однажды, уже в декабре, выезжая с институтской стоянки, он притормаживает у лавочки, на которой терпеливо сидит Кир. И сам открывает пассажирскую дверцу. А в ответ на удивленный взгляд нетерпеливо машет рукой: — Ну?! Задницу отморозишь! Март загоняет машину в какой-то темноватый проезд между домами в районе «Юго-Западной» — почти что край географии, чего вы хотели, чтобы тут на каждом шагу фонари? И хорошо, что их нет, поэтому можно дернуть ручник, развернуться на сидении и перекинуть ногу на колени этому Будде совкового разлива, схватить за волосы на затылке, до боли, так, чтобы в резком вдохе приоткрылся рот… Твою ж мать, а вовсе не такой уж он бесчувственный, этот слуга государев, и руки, пожалуй, посильнее Мартовых, ребра стискивают, аж дышать больно… И трахаться в машине неудобно, но кайфово и заводит до дури… *** — Все, значит? Наигрался? Кир прикуривает сигарету. А курит он редко. За семь месяцев этих странных отношений, три из которых Март так старательно выпасал и приручал жертву, он выучил, кажется, все привычки любовника. Такую трещину нордически воспитанный Кирилл дает нечасто. Март небрежно пожимает плечами: — Нам разве плохо было? — Нет. Хорошо. Поэтому я не очень понимаю, почему ты хочешь, чтобы оно «было» в прошедшем времени. Объяснишь? Март тянется и закидывает руки за голову. — А что тут объяснять? Хочешь, могу пафосно: дорогой, мы не суждены друг другу!.. Кир морщится: — Паясничаешь? — Могу попроще: поиграли, и будет. — А еще проще, и с фактурой? — Фактура… О, словечки-то какие пошли! С фактурой все просто, Кир. Мне надоело. Тот хмыкает: — Тупо надоело — и все? — Мне других причин не нужно. — Не думал, что я тебя просто так не отпущу? Март ожесточенно скребет ногтями по колену в джинсе и слегка удивленно интересуется: — А как отпустишь? Сложно и с подвыебом? — Не боишься, что папеньке твоему все выложу? — О-о-о-о-о… Шанта-а-аж? Как интересно… Март поворачивает голову и смотрит на него в упор холодным, почти ничего не выражающим взглядом: — Глупый ход. — С чего бы? — Да хоть с того, что мой папенька, как ты изволил выразиться, по-любому к моим гомосексуальным игрищам отнесется спокойнее, чем твое начальство — к твоим. В машине была бы оглушающая тишина, если бы ее не перекрывали куда более оглушающие ударные The Unforgiven[6]. Кир кривит губы в усмешке: — Вот ты сука… — И всегда такой был, Кирюша. Март перегибается через его колени, на этот раз, чтобы открыть дверь. — Пока. Кир захлопывает дверцу так, что авто словно вздрагивает всем корпусом. И смотрит, как машина легко разворачивается, подмигивает ему стопарями и вливается в нескончаемый поток на Вернадского. *** Перелет до Питера — дело плевое. Чуть больше часа, и вот уже Первопрестольная далеко позади, а впереди — купол Исаакия, ростральные колонны, Петропавловский шпиль и все прочие туристические прелести. Март в Питер катается далеко не впервые. И этими красотами его не удивить. Не сказать, чтобы он их не ценил, просто в этом чертовом городе с его прямыми — хоть простреливай навылет — улицами и на квадраты расчерченными кварталами, Марта постоянно преследует чувство, что ему кто-то неотрывно смотрит в спину. И вот-вот спустит курок… Дичь какая-то, ей-богу! Но именно поэтому он и не любит сюда приезжать. А приходится, ибо до Финляндии отсюда — рукой подать. И если отцу некогда, — а чаще всего, как подозревает Саари-младший, и некогда, и неохота, — кататься в столицу, он встречается с деловыми партнерами здесь. Правда, обычно обходятся как-то без Марта. Но в этот раз даже и возразить-то было нечего. В Питер ехал не Аарно, а Рику, который, будучи стопроцентным финном, по-русски не говорил, да и понимал через пень. А нахрен ему, если он из Хельсинки практически не выбирается? Но если старший братец на здешнем языке не говорит и почти ни фига не понимает, то ежу понятно, что нужен толмач. Ну и кого тем толмачом назначат, угадайте, называется, с одного раза, если Март давно не видел дорогого брата — раз, на свою голову является билингвой[7] — два, а до кучи уже успел удачно закрыть сессию и уйти на каникулы — три? Две недели он улыбается так, что аж скулы сводит, синхронит старшему сводному в ухо на переговорах и клянет свою чухонскую родню, с которой вставать приходится с петухами, а ложиться — с курами. Никаких тебе, еб, развлечений, кроме стопки водки, опрокинутой перед сном, это так Рику представляет себе «русский загул» вдали от супруги и двоих детей. Еж мое ж, он даже шалаву себе ни разу за две недели не подснял! И Марту заявил, что они хоть и в двухкомнатном номере, но он, Рику, не хотел бы, чтобы младший брат мешал ему спать своими эротическими эскападами. А сон, мол, у него очень чуткий… Наверное, Саари-самый-младший просто сдох бы от скуки на второй же день, если бы не одна идея, тихонько зудевшая на краю мозга уже не первый месяц, но все никак не находившая выхода, отодвинутая на второй план тогда еще бурным романом… Вечером, сидя на подоконнике в своей комнате и глядя на панораму ночного города, Март вытаскивает мобильник и в три клика набирает нужный номер с кнопки быстрого вызова. — Иннуша? Драгоценная ты моя, привет! Ну не ври, не разбудил я тебя, ты в такое время на боковую будешь устраиваться, только если тебя в гроб загонят! Ну-ка, оглянись и осмотрись, гроба рядом нету? Что, «Март»?! Нету — значит, ты еще не спать, и я тебя не будил! Он прикусывает нижнюю губу и тихо хихикает себе под нос, выслушивая темпераментную тираду секретарши из отцовского офиса в Москве. Девка — огонь! — Ну ладно, ладно, птичка-рыбка-крокодилка, не кипи! Я тебе магнитик привезу отсюда на память, хочешь? Не хочешь? А чего хочешь? Горячего финского парня? Да где ж я тебе такого найду-то?! Тут уж либо финский, либо горячий… А я-то тут при чем? У меня нечистая кровь, я вообще помесь и двортерьер… Чириканье в трубке поднимается тоном выше, и Март морщится: — Так, лапушка, прелюдию мы закончили, окей? Я тебя просил кое-что узнать, помнишь? Узнала? Давай, диктуй, я слушаю… Следующие минут десять он, перебравшись за стол, старательно пишет косым летящим почерком на тетрадном листке. А закончив, бросает ручку и парой энергичных движений разминает пальцы. — Ну ты пулемет, Иннуша… Да, все записал, ты умничка! С меня… что? Сама не знаешь, так и думал… Придумай к моему приезду, ага? Когда вернусь? Ну… Рику завтра отбывает, а я тут задержусь, наверное, недели на три, может, больше… А при чем тут мать? Я с ней сам договорюсь… Так и скажи, если спросит: воспылал нереальным желанием ознакомиться как следует с достопримечательностями Северной Пальмиры! Все, зайка, целую в нос! *** Да, надо признать, что зажопинские выселки есть не только в Москве, но и в культурной столице. Нет, ну не Адская кухня[8], конечно, но райончик — не из тех, что показывают восхищенным интуристам. Март паркует взятую на прокат машину у магазина, стоящего еще на улице, по которой ходит общественный транспорт. Оставлять тачку в сумасшедших перекрестьях здешних дворов-колодцев — безумие, достойное Шляпника[9]. Впрочем, пешком тут недалеко, вот пара поворотов, адрес хрен найдешь на домах, это как водится, зато ориентиры, выведанные дотошной Инной, все в наличии — пятнадцать минут осторожных плутаний, и Март на месте. Спортклуб, кто бы мог подумать… Он толкает дверь и погружается в неповторимую — и непередаваемую — атмосферу культурного заведения районного масштаба. Гардероб справа, налево коридор. Почему-то предбанник с администраторской стойкой не в холле при входе, а в конце этого самого коридора. Хотя, с другой стороны, отсюда просматривается и вход в зал, дверь в который сейчас открыта, и ответвление, ведущее к раздевалкам. Грамотно, все под контролем… Март проходит мимо стойки администратора, миловидной девчушки лет двадцати, и замирает у открытой двери, из-за которой слышны звуки тренировки, уверенный взрослый голос и негромкий гомон подростков. — Э-э-э… Молодой человек! — окликает дежурная фея. — Вы кого-то ищете? Молодой человек! — А? — Март отмирает и выговаривает мечтательно, отчетливо и довольно громко: — Ебать меня конем… — Что простите? — глаза у девчушки медленно расползаются до размеров средних блюдец, и она выдает единственное, что почему-то приходит в голову: — Это не конь… Это Савва Анатольевич Бардин… Тренер… — Вот им и ебать… — все так же мечтательно заключает Март, улыбаясь как Чешир. [1] Black Tie — «черный галстук». Фраза, которую пишут на приглашениях на официальные мероприятия, обозначает дресс-код для данного приема (официальный вечерний прием, свадьба, открытие модной выставки). Одежда для мужчин предполагает смокинг или черный/темный костюм. Одежда для женщин: коктейльное платье длиной до колена или вечернее в пол. [2] Цитата из песни рок-группы «Агата Кристи» «Как на войне» с диска 1993 года «Позорная звезда». [3] Александровский сад — парк в центре Москвы. Датой основания принято считать 1812 год на месте реки Неглинной. Расположен с северо-западной стороны от Кремля в районе Китай-города Москвы. Площадь около 10 гектаров. Именно в Александровском саду расположена мемориал Могила Неизвестного Солдата и ряд других исторических памятников. [4] Государственный Кремлевский дворец (до 1992 года — Кремлевский дворец съездов) построен в 1961 году под руководством архитектора М. В. Посохина (проект разрабатывали также А. А. Мндоянц и Е. Н. Стамо). [5] Цитата из пьесы Л. Филатова «Про Федота-стрельца, удалого молодца», наиболее известного из его поэтических произведений. Написана в 1985 году по мотивам русской народной сказки «Поди туда, не знаю куда». Впервые опубликована в журнале «Юность» 1987 г., №3. Сразу обрела популярность, благодаря яркости языка и жесткой сатире. [6] The Unforgiven — композиция группы Metallica с альбома Black Album. https://myzuka.fm/Song/14893/Metallica-The-Unforgiven [7] Билингва — профессионализм, которым обозначают «двуязычных» людей, одинаково в совершенстве владеющих двумя языками и умеющими использовать их в необходимых условиях общения. [8] Адская кухня (англ. Hell’s Kitchen) — район Манхэттена, также известный как Клинтон. Границами района являются 34-я и 59-я улицы, 8-я авеню и река Гудзон. Своё название район получил из-за высокого уровня преступности, делавшей Адскую кухню одним из криминальных центров Нью-Йорка с середины 1800-х до конца 1980-х годов. [9] Шляпник (или Болванщик) — персонаж романов английского писателя Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье» (во втором романе это Болванс Чик, Королевский Гонец Обратно).