Список воспроизведения: безымянный

Поздний вечер, и за окном опять дождь. Но только это другое окно, и дождь другой. Палата на одного, но не выкроенный в непонятной архитектуры здании закуток, а просто – отдельная, довольно большая и светлая. Кровать специальная, с какими-то наворотами, кнопка вызова под рукой, тумбочка так хитро устроена, что дотянуться можно без напряга, и даже ночник есть. А самое главное, за окном – Питер. И этот солоноватый запах с залива он узнает из миллиона других. *** Дорога была трудной. Честно, Савва как-то до последнего не верил, что весь этот перевод-переезд – не чья-то глупая шутка. Но документы оформили всего за три дня, и машину организовали специальную, чтобы довезти до аэропорта в Геленджик, новороссийский гражданский закрыли еще где-то в начале семидесятых. Он не думал, что настолько отвык от солнечного света и кислорода. После четырех стен и потемневшей побелки потолка – огромное небо, и ощущение, что воздухом сейчас захлебнешься, легкие обжигало как кислотой, и глаза нещадно слепило, и их пришлось прикрыть сгибом локтя. Когда двери в кузов газика, куда втолкнули носилки, с лязгом захлопнулись, Савва подумал, что, наверное, так вот и чувствовали себя пацаны, отправлявшиеся домой грузом 200... Но довести до логического конца эту светлую мысль не успел, потому что водитель завел мотор, машина выкатилась за пределы больничного двора, и их тряхнуло на первой колдоебине. Вот тогда он подумал: интересно, так все пятнадцать километров будет? В самолете им устроили отдельный отсек в хвосте. Судя по всему, демонтировали кресла по одной стороне, установив оборудование, а потом и носилки рядом. Врач – вот ведь, все как у больших, с сопровождающим персоналом! – проверил что-то на аппаратуре и устроился в кресле у противоположного окна. Мать, долго смущавшаяся и жавшаяся поближе к стеночке, погладила его по руке: - Как ты, сынок? Он улыбнулся, тронув ее пальцы своими: - Нормально, мам. Иди садись. Она покивала и устроилась за врачом, уложив на коленях сумку с документами. С носилок ряд иллюминаторов смотрелся непривычно, даже дико, зато было видно небо. Наслаждайся, Бардин, еще один подъем! В прошлый раз тебе такого комфорта никто не устраивал. Хотя что ты помнишь-то с прошлого раза – грохот винтов и кровь, текущую на глаза? А потом было два с лишним часа неба, в которое он глядел, почти не отрываясь. Там хотелось оставить душу. *** - Доброе утро! Как спалось? Дежавю. Савва открывает глаза и слабо улыбается. Все другое, и сестричка другая, а слова те же. Интересно, они со всеми одинаково здороваются? - Спасибо, нормально. - Хорошо. - Что хорошего? Сестричка, кажется, Света, он еще не всех запомнил по именам, удивленно оборачивается от окна: - М? - Что хорошего, говорю? Она озадаченно моргает: - А что плохого? - А что хорошего? Теперь сестричка хмурится. Савва думает, что они, судя по всему, на этом содержательном диалоге могут зависнуть надолго, и чуть не фыркает, представив в лицах и со стороны. - Да нет, ничего плохого, вы правы... Извините. Света, - если это Света, конечно, - пожимает плечиками: - Да не за что... Вчера посетитель приходил, но вас на снимки увезли после обеда. Сказал, что сегодня придет. - А кто? Она снова дергает плечом: - Не представился. Я минут через десять вернусь... – и исчезает за дверью. Какой еще к нему посетитель, кроме матери с отцом? После обеда отделение затихает, и Савва думает, что, на самом-то деле, все больницы похожи одна на другую. Одинаковый распорядок, одинаковые проблемы, почти одинаковая еда... И это затишье, которое хочется обозвать полузабытым детским «тихий час». А в тихий час надо – что? Правильно, спать. Хотя, по большому счету, он и так почти все время спит. Наверное, чтобы не думать. - Ну привет, что ли, Бард? Савва вздрагивает всем телом, вырванный из дремы басовитым голосом. Синие глаза щурятся, а потом распахиваются удивленно: - Гризли?! Здоровяк в дверях смеется: - Глянь, не забыл! Его хрен забудешь, эту громадину! Вальяжный и неторопливый с виду, передвигающийся и впрямь как медведь, чуть вперевалку, Юрка-Гризли – единственный мужик, который его, Барда, весь год, что им довелось вместе отслужить, валял по полу просто шутя. И подкалывал его весь этот чертов год, протягивал руку, помогая встать, и крякал: «Вот же дохляк, а?». И все ржали... Это, конечно, нарушение режима, вопиющее, но им обоим хер класть... Юрка двигает стул к кровати поближе, усаживается, достает из внутреннего кармана куртки плоскую флягу, два складных стаканчика и наливает. - Ну что, Савка... – он шумно вздыхает, глядя на чисто вымытый больничный линолеум под ногами. – Помянем батю и ребят. Земля им пухом! Выпивают вместе, Гризли опрокидывает залпом, Савва приподнимает голову и заливает водку медленно, пойдет не в то горло – захлебнуться недолго. Юрка берет с тумбочки крупное яблоко, - мать оставила целый пакет, - зажимает пальцами, одним резким поворотом разламывает и протягивает ему половинку. Закуска... - Откуда узнал? - Хорошее яблочко... Про что? - Про все. Юрка гулко кашляет: - Полевая почта, Бард... Он откидывается на жалобно затрещавшую спинку стула, смотрит прямо в глаза. - Как ты? Савва пожимает плечом: - Сам видишь. - Что говорят? - Там сказали, что если за месяц движухи нет, то вроде уже и ждать особо нечего... - Это тамошние, а здешние? - Здешние пока ни хрена не говорят. Иголками колют, кровь сосут и на снимки таскают. Гризли хмыкает, нагибается вперед и упирается локтями в колени, расслабленно свесив мощные лапищи. - Савка... Глаз у тебя плохой, не нравится мне. - Который именно? Хочется отшутиться, но не выходит. Взгляд у Юрки спокойный, но жесткий. - Сопли на кулак мотаем? Чего в окошко глядишь, Бард? Подыхать собрался? Савва молчит, чувствуя, как в груди горячо наливается разом обидой и стыдом. - Ты молчать можешь хоть до морковкина заговения, слышь? Я сам все скажу, раз так. Гризли наклоняется еще ближе, сводит густые брови и басит: - Без предъяв и обид, Бард, ладно? Видел я такие глаза. У тех, кто потом таблеточки горстями глотал. Тоже нычку собрал? Пошарить, что ли, у тебя в кроватке – наверняка ведь под рукой держишь, так? Как был дохляком, так и остался, да, Бард? Парни там легли, а ты живой, между прочим... - Лучше б сдох! - Да ты кто такой, чтоб решать?! Пудовый кулак бьет прямо у лица, хорошо, что Юрка по прочной раме заехал, а не в морду... Не собрать бы тебе тогда зубов, Савва Бардин... - Как ты со стыда еще не сдох за такие мысли, десантура, бля... Тебе что, все поотрывало, обрубком лежишь? Ног нет, руки есть! - И что мне, на руках ходить?! - И ходи! Да надо будет – на зубах ходи! Не смей подыхать, Бард, слышишь?! Савва стискивает пальцами края одеяла, в груди жжет. Юрка вдруг запинается, как споткнувшись, выдыхает и говорит негромко: - Ну чего ты, Савка? И от этого тихого «Савка», под веками вскипают слезы... Опять-снова, блядь! В тот раз так же вышло... *** - Еще хочешь? - Впрок, что ли? Пацан сидит верхом на стуле, заплетя ноги какой-то немыслимой загогулиной вокруг ножек, уложив руки на спинку, а подбородок – на руки. В открытое окно пробирается ветерок и медленно вытягивает сизый дым, а попутно доносит до Саввы странный горчащий аромат. Зачем мальчишке одеколон, он еще и не брился ни разу, поди... - Ну, верблюды впрок пьют, а чо? - Не курят же... - Прикинь, стоит такой, на приколе в оазисе – и дымит! Слушай, я тебе пачку оставлю... Тебе кто-то приносит курево? Наверняка ж кто-нибудь из девочек этих смолит, да? Хочешь, договорюсь? Вот, я себе еще парочку оставлю, чтоб сейчас... Парень вертится, как уж, хлопая себя по карманам, и вынимает еще одну пачку: - О! У меня еще есть, правда, эта полная почти, а тут половина... Я обе оставлю, на, держи! - Спасибо... Савва протягивает руку, и мальчик, - как его, Мартин? – аккуратно кладет на широкую ладонь обе пачки. - Блин, я по сравнению с тобой спирохета какая-то бледная! Оба хмыкают, разом, почти одинаково: и впрямь, рядом с Бардовым загаром у Марта кожа как молоко. Савва забрасывает руку за голову, где еще сигареты прятать? По пионерской привычке – под матрас. Но от неловкого движения подушка скользит вбок, а из-под нее на пол шлепается жизнерадостно-желтый пластиковый кругляш. И скакнув один раз, как крошечный мячик, разламывается пополам, рассыпая из набитого брюшка почти два десятка таблеток... Март, подскочивший со стула как на пружинках, приседает на корточки – и зависает, разглядывая россыпь белых точек. Пальцы аккуратно подбирают одну и кладут в половинку «контейнера». Он помнит такие, в детстве ему отец привозил, называются киндер-сюрпризы: шоколадное яйцо, а в нем вот такой кругляш, а в кругляше – крошечная игрушка... Он поднимает голову и спрашивает, по-прежнему осторожно складывая таблетки: - Слушай, а сколько тебе лет? Савва молчит, но потом спрашивает в ответ: - А тебе что? Парнишка чуть дергает головой: ну так, мол... - Скоро двадцать один. А тебе? У Мартина светлые брови сходятся к переносице, а глаза словно чуть наливаются цветом. Савва пробует отгадать, какими они станут, если совсем потемнеют, но не получается. Могут быть серыми, могут – голубыми, а могут – вообще зелеными... - А мне девятнадцать... Он поднимается на ноги, притихший и как будто растерянный. Закрывает контейнер и сам сует под подушку. И смотрит, сначала Барду в глаза, а потом на его ноги... И вот тогда, в первый раз за все это время Савва Бардин чувствует, как в глазах становится горячо. Он опускает веки и говорит: - Тебе пора. - Что? – и голос растерянный. Савва сглатывает ставшую вязкой слюну и повторяет: - Тебе. Пора. Он не открывает глаз и не видит, как Март кивает и выходит. Только слышит: «Пока...» - и звук закрывшейся двери. Он не плачет, нет. Он просто... Не плачет он! *** Они больше почти не говорят, только выкуривают по сигарете. А потом Юрка поднимается: - Я буду заходить, лады? Прости, если что, Бард... – и протягивает здоровенную лапищу. Савва протягивает свою и жмет, крепко, до ноющих пальцев. В дверях Гризли оборачивается и просит: - Не сдавайся, Савка. - О, вот правильный совет! И очень вовремя... – голос лечащего бодрый, хотя он «добивает» сутки. Врач улыбается и отступает обратно в коридор, пропуская посетителя, а потом заходит в палату. - Смена пажеского караула... Вечера, Савва. - Лосиный фестиваль... – бормочет Бард себе под нос. Но и правда, до смешного – Игорь Аркадьевич комплекцией примерно с него, останься здесь Гризли, и они бы тут с трудом развернулись бы, даже с учетом того, что сам Бард места занимает ровно с кровать... - Что? - Вечера, говорю, Игорь Аркадич. Лечащий трет лоб, по привычке – предплечьем, потому что он оперирующий, а руки – это свято и стерильно, и сам, поди, не замечает уже... - Ага. Я тут снимки твои посмотрел, которые новые. И со старыми сравнил. На стенке висит экран с подсветкой, но Игорь поднимает два мутно-серых листа к потолочной лампе. Он уже глаза сломал об эти снимки, разве что на зуб не пробовал. - Тебе не интересно? Савва качает головой: - Почему? Интересно. Но вы пока ничего не сказали. Лечащий хмыкает: - Логично... Операцию тебе надо делать, Бардин. - Зачем? - У тебя там осколок кости, надо убрать. - Мне он не мешает. - Мусору вообще в организме не место, а сам он не выйдет. - Только поэтому? - Это причина, поверь. Савва упрямо стискивает зубы. Еще и резать... На какого хрена... - Только эта? Игорь Аркадьевич складывает «веер» и с треском вертит шеей, разминая. - Значит так, Бардин. Обнадеживать тебя не буду, но на снимке тень. Это что угодно может быть, внутренний синяк от ушиба, киста, спайки... Пока вживую не посмотрю, точнее ничего не скажу. Но есть шанс, что там киста, и что она тебе нервы-то и пережала, по-простому говоря. И если ее убрать... - И какой шанс? - Этого тебе никто не скажет, один процент, пять, десять, пятьдесят... Савва тянет голову к одному плечу, потом к другому, у него шея тоже хрустит. - Хуже, чем есть, не будет. Один процент – тоже шанс. Черт с тобой, док, режь! Лечащий кивает, поднимает глаза и вдруг с удивлением видит улыбку – первую улыбку на этом замкнутом мрачноватом лице.