Обычная история Гиганта, всех нас и меня

Он послушно приходит в девять и в пять, с тем же настроем уезжает домой. Здоровается со всеми коллегами, которые теперь, к слову, ненавидят его еще больше. Он заглядывает ко мне в кабинет, приветствует или прощается. Я пытаюсь с ним заговорить, но он отвечает настолько коротко, что после второго вопроса третий не лезет. В четверг он уезжает пораньше домой, а в пятницу не приезжает вовсе. — Заметил, что с ним случилось? — Один из начальников кладет мне руку на плечо, затягивается крепким чаем и мечтательно вздыхает: — Это все деньги. Они всегда портят людей. Быстро скидываю его руку с себя, напоминая, что теперь они получат прибавку к зарплате благодаря Илье. — Просто мы профессионалы и никуда не сбегаем в отличие от зеленых. — Секретарь постукивает ручкой по столу. — А еще он на нас смотрит так странно... Я даже на работу боюсь приходить. Вадим Александрович, что вы с ним нянчитесь? У меня не получается с первого раза отыскать его номер. Упершись рукой в стену, я снова пролистываю контакты на «и». — Согласитесь, девочки, маньяк какой-то. Кто знает, что у него на уме. Вдруг он там такое про нас думает. И девочки соглашаются. С четвертого раза мне удается попасть на него. Но он не сразу берет трубку, как это происходило раньше. — Алло? — Ты где есть? Куда пропал? — Закрываюсь в кабинете, чтобы наш разговор никто не подслушал. — Я дома. В нем и с ним что-то не так. Интонация другая, кажется, что он... Плачет? — Ты чего сопишь? На меня дуешься? Но он не отвечает. Я понимаю, что не попал. — Тогда чего ведешь себя так, как-будто кто-то умирает. — Да. — Кто?!

Часть третья Мама

Я знакомлюсь с ней в первом классе. Это происходит случайно, когда нас сажают за одну парту. За этой самой партой мы просидим еще девять лет, прежде чем она влюбится и переедет жить к своему парню. Я ожидал всего, но... — Возьми. Мы встали у палаты. Врачи бегали мимо нас, размахивая руками, повторяя как заведенные, что сейчас к ней нельзя. Гигант на мгновение заглянул в дверную щелочку, но крохотная медсестра вытолкнула его. — Возьми, — повторил я, протягивая ему халат. Он был явно ему мал. Гигант медленно сел на краешек скамьи, что стояла в коридоре. Илья смотрел то в один угол, то в другой. Он напоминал зверя, которого посадили в клетку, но тот, пометавшись пару часов, просто смирился со своим положением. Я быстро накинул на него халат. Этот кусок белой ткани выглядел на нем крайне нелепо. Меня поражало то, что несмотря на все произошедшие события, Гигант выглядел очень опрятно. — Все будет хорошо, не переживай. — Я сел рядом, пытаясь приобнять его. Но у меня для этого просто не хватило рук. — Вы точно уверены? — его глаза уставились на меня. Я опустил руку поверх его. Он не сводил с меня глаз. Через секунду я почувствовал, как он перевернул мою ладонь и сплел наши пальцы. Внутри себя я ощутил крохотное облегчение от того, что на меня больше не сердятся, и мгновенно испытал бурю от его горячей ладони. — Конечно, уверен, — тогда я солгал. Мне было известно, что инсульт — дело тонкое. Настолько тонкое, что шансы выжить случаются, но через раз и как повезет. Я сжал его ладонь еще крепче. Илья был наивен, поэтому искренне поверил в то, что я ляпнул. — Я ей сказал, чтобы она отпуск взяла себе. Сказал: работаю, денег хватит, отдыхай. Он сгорбился, уставляясь в пол. Я повторил за ним тоже самое. Мы смотрели на ноги проходивших пациентов, врачей, посетителей. Мимо нас пару раз провезли что-то небольшое. Наверное, обед. Я потерял счет времени. — Как там работа? — спросил Гигант. — В пятницу никто не припрется. Если что, то без меня не умрут... — тут я запнулся. Илья легонько дернул рукой. Скорее всего, это было непроизвольное движение мышцы на фоне нервной ситуации. Я понял, что про смерть лучше не заикаться. — Может, перевезем ее в частную больницу? У меня там есть знакомый главврач. Я лепетал это, потому что хоть как-то хотел вселить веру в лучшее. Но я обманывал не Илью, а себя. Эта больница насквозь провоняла лекарствами, пропиталась человеческими криками, и стены ее были сложены из кирпича, цемента и человеческой боли. Здесь каждодневно кто-то приходил и кто-то уходил. Иногда своим ходом, иногда в лучшие миры. Я смотрел на лица работников. У них было то же кирпичное выражение, что и у Ильи, когда я обозвал его. Обе стороны уже привыкли к этому, никто не удивлялся тому, что происходит. Маленькая медсестра, которая вытолкнула Илью, вышла в коридор. Она посмотрела на нас, кивнула и поспешила крошечными шажками, шурша тканью формы, в соседнюю палату. Мне стало интересно, что испытывает человек, когда приходит домой. Каждодневный стресс или... Или даже для ее молодого, эмоционального и улыбчивого лица смерть человека стала обыденной трапезой, как чистка зубов и завтрак. Гигант тяжело дышал. Он не отпускал мою руку. За пару минут сидения вот так, мне показалось, что мы срослись кожей. Мое сердце странно забилось. Я переживал за него, за его мать... Но что-то было новое и неясное в этом биении. — Заходите. — Наконец вышел доктор. Илья медленно поднялся, разжимая наши пальцы. По моей ладони пробежал холодок после того, как мою руку отпустили. Он медленно вошел в палату, придерживая жалкий халат на своих плечах. — Вы родственники? Я помотал головой. — Это сын, а я... Я ее друг. Доктор дернулся в сторону палаты, но я его остановил: — Если есть, что на ее счет, скажите мне. Ему — не надо. Доктор посмотрел на дверь, потом на мои пальцы, вцепившиеся в его халат: — Ничего сказать пока не можем. Состояние тяжелое. Я хотел знать от него правду. — Готовьтесь к худшему. Его лицо было таким же, как и у большинства работников здесь. Он пожал плечами и пошел в другую палату. В своей голове я строил всевозможные исходы этой ситуации. Яна была тем, кем должна быть девушка, которая любит другого парня, но общается с тобой. Она была другом. Хорошим, верным, надежным. Из детства я помню только весну, шелест деревьев, яркое майское солнце в полдень, когда мы шли домой. Ее отец привез из командировки огромный Зенит, на который она фотографировала все, что ей попадалось под руку. — Эй, Вадим, щелкнешь? Мы шли мимо стареньких домиков и цветущих деревьев. Солнечные лучи пробирались через листья вишни, падали на тропинку маленькими желтыми точками. В моих руках оказался этот здоровяк. Худенькая Яна в белых гольфах, советской форме, с вплетенными в русые волосы черными лентами, стояла у раскидистой вишни. Я посмотрел на это дерево и подумал, что было бы здорово, если я посажу ее на верхушку и сфотографирую. Так у нее появилась эта фотография. А еще парочка ссадин, когда она в спешке слазила с вишни. В пятнадцать лет я думал, что мы вырастем, будем дружить семьями, работать и строить счастливое будущее. А в итоге в тридцать пять я сижу возле умирающей женщины. Нам кажется, что в жизни будет так или иначе. Но всегда получается то, что мы меньше всего ждем. — Она не похожа на себя, — сказал Илья. Я наклонился к ней, и ее глаза медленно повернулись ко мне. Она попыталась что-то сказать, но вышло невнятное нечто. Меня затрясло. От ее длинных косичек с черными лентами остались лишь растрепанные короткие волосы, мешки под глазами и лицо, изрезанное морщинами, болью, стрессом и потерей. Я осмотрел палату, отмечая еще парочку пациентов в похожем состоянии. За окном было светло, несмотря на дожди. Я подошел к жалюзи, дергая за веревочку и переворачивая их, чтобы свет окончательно проник в палату. Окна третьего этажа выходили на площадку. Медсестра расставляла тарелки с едой рядом с больными. — Я никогда не видел смерть, — серьезно сказал Гигант, гладя большой ладонью лицо матери. Яна попыталась улыбнуться, но у нее это вышло криво. Лицо, кажется, было частично парализовано. В начальной школе, когда мы отдыхали в пионерском лагере, мальчишки из старшей группы притащили птенцов, украденных из гнезда воробьев. Как они пояснили, гнездо было свито в трубе, которую рабочие на днях должны убрать. Весь день мы просидели с ними, ожидая, что мать прилетит и накормит их. Но в силу своего возраста нам было неясно, что она испугалась нас, поэтому была вдали, кружила в воздухе, но ближе не подлетала. Оставить мы их тоже не могли, так как боялись, что их утащит местная кошка. К вечеру кто-то из них поел крошки от столовского хлеба. Остались только мы с Яной. Птенцы прекратили пищать, сложили головы, уткнулись друг в друга и, кажется, заснули. Наутро вожатая пояснила нам, что они не дышат. Так мы впервые увидели смерть. Илья смотрел на тарелку, в которой осталась еда. — Ей надо поспать, — сообщила медсестра. — Идите домой. — Можно здесь остаться? — Гигант сменился в лице. Я впервые увидел испуг, сравнимый с настоящей паникой. — Моя смена заканчивается, просите у новой сиделки. Мне было ясно, что нужно сделать, чтобы нам разрешили здесь пробыть хотя бы сутки. Достав из кармана пиджака бумажник, я проверил наличие кредитки. — Пошли, спустимся к банкомату. — Я дернул ворот его пиджака. — Я с мамой останусь, — снова холодный тон. Мне нужно было как-то вывести его отсюда. Попробовать занять другими мыслями и никак не нагнетать плохое. Я видел его насквозь. Вся чернота, похожая на деготь, капала на его голову откуда-то сверху. И в этой же светлой голове она откладывалась. — Она все равно будет спать. Дай Яне отдохнуть. — Несмотря на мои слова, Гигант не собирался подниматься. Я отпустил его ворот. — Пойдем, ты мне нужен. Стоя у банкомата, Гигант продолжал не понимать, зачем снимаю деньги. В левый карман брюк я запихнул деньги для сиделки, в правый — на первые нужды. Собственно, эти нужды возникли прямо сейчас. — И две порции картошки. — Гигант завозился. Люди в больничной столовой пристально смотрели на нас. Раздражали больше работнички, чем пациенты. — Ты кофе или чай будешь? Илья достал из кармана по несколько раз зашитый кошелек. Он был старым. Настолько старым, что черная кожа слоями отходила от него. — У меня не хватит денег за все это заплатить. — Он начал отсчитывать мелочь. У меня свернулось все внутри. — Сейчас нам надо плотно поесть, особенно тебе. Еда... Она успокаивает, верно? Вернешь потом, ладно? Он остановился, перестав шуршать мелочью. — И новый портмоне купи себе, этот ужа... — Этот мне подарила мама. Больше я ничего не говорил. Он попросил себе чай с вареньем. Но варенья тут не было, поэтому пришлось обойтись компотом. — Я им привезу, — заявил он, откусывая хлеб. — Чего привезешь? — Наши глаза встретились. — Варенье. У нас много варенья с того года осталось. Мы сами вряд ли поедим. Я им привезу. Мне стало смешно. В моей голове нарисовался образ Гиганта, который заваливается в столовую, ставит перед кассой два мешка с вареньем и просит всех посетителей заказывать чай. — Мама хотела в этом году сделать варенье из слив. Кажется, лето будет дождливым, поэтому сливы как раз подойдут. — Он смотрел, как я ем, но сам не трогал еду. Он рассказывал, не смешивая это с трапезой. Я заметил, что ему сложно давалось совмещать два действия одновременно. Он не торопился с супом, прерываясь пару раз на дождь, который лил за окном. — А мы когда с мамой домой вернемся? — Он опять посмотрел на меня. Мы чудно смотрелись в этом месте. Сейчас я словил себя на мысли, что мы чудно смотрелись бы и в любом другом месте. Ему пришлось растопырить ноги, чтобы усесться на небольшой стул, сгорбиться над круглым столиком и каждый раз смущаться, низко наклоняясь к еде. — Скоро. — Я почесал переносицу. Это была моя вторая ложь. Странно, что сегодня я стал считать то, сколько лгу. Мы сидели перед входом в больницу, ибо в тихий час соваться внутрь было опасно. Дождь продолжал моросить. Какие-то смельчаки в тельняшках бегали под дождем, размахивая руками. Один из них прошмыгнул мимо нас. Он встал у входа, поставил руки в боки и громко закричал: — Кому что купить? Вся шайка подошла к нему. Он собрал даже тех, кто сидел в зале ожидания. — Сигарет. — Я протянул ему денег. — Только недешевых. Не хочу выплюнуть легкие. Он посмотрел на меня, его морщинистое лицо скривилось. Он хмыкнул, надавив на пуговицу пиджака пальцем: — Все для господ. — Потом он рассмеялся, снял сланцы и трусцой побежал по мокрому асфальту босиком, тем самым вызвав толпу возгласов и свиста. Я вернулся обратно к Гиганту. Присев рядом, поймал его легкий смех: — Вот какая разница между людьми. — Какая же? Гигант снова тихо засмеялся. Через минут десять этот босой чудак в тельняшке вернулся. Он шел не торопясь, важно, распрямив узкую спину. Его тощие руки были напряжены от того, что он тащил два пакета. Толпа снова засвистела. — Заберите, распишитесь, господин. — Он подошел к нам, раскрывая пакет. На самом верху лежали сигареты и зажигалка. Я вспомнил, что оставил свою на работе, и новая была мне как раз кстати. — Что, угадал? — Он подмигнул мне, оголив ровный слой пожелтевших зубов. Его кожа имела темный загар, а из тельняшки вывалилась цепочка. — Спасибо, — все, что мог произнести я. Толпа сбежалась вокруг него. И этот человек честно раздал всем то, что они просили. Он вернул даже сдачу, но ни с кого не спросил своих денег, добавленных для покупки. Он сел на лавку, неподалеку от нас. Гигант наблюдал за дождем, стекающим с крыльца. Мое внимание было приковано к этому чудаку. Я встал, подошел к нему и протянул денег: — Это за зажигалку, возьмите. Он посмотрел на деньги, хмыкнул и толкнул мою руку: — Я от этой мелочи не стану богаче, а ты не обеднеешь. Смысл мне брать? — Он зажал между зубами сигарету. — Лучше дай прикурить, господин. Чудак напомнил мне отца Яны. Он был примерно такого же склада ума. Меня, к слову, он любил, но не упускал возможности ткнуть носом в то, что деньги далеко не все решают в этой жизни. — А что стало с дедом и бабушкой? — Илья повернулся ко мне, наконец, перестав мониторить дождь. Он пожал плечами: — Умерли. Все старые люди умирают. — Ты с ними общался? — Они помогли купить нам дом. — Илья разгладил ткань на брюках. — А потом умерла бабушка, а через год и... Раскат грома прервал его. Я поежился, вдыхая холодный, сырой запах. Яна была обычным ребенком, которая любила своих родителей. А родители, в свою очередь, любили ее. В моей голове не укладывалось только одно: как они разрешили ей встречаться с этим проходимцем. — А отец? — Жив, — сказал как отрезал. Больше вопросов по поводу отца ему задавать не хотелось. — Она всегда хотела быть учительницей в университете, — протянул я, затягиваясь сигаретой. — Мама закончила институт, стала преподавать в нашей местной школе. — И все? — Я чуть не выронил сигарету. Неужели эта девочка с русыми косичками, отличница, сидевшая рядом со мной, обещавшая стать доцентом гуманитарных дисциплин, всю жизнь проработала учительницей? — А что еще надо? — Гигант искренне удивился. — Она выпустила хороших учеников. У нее учился я. — Илья засмущался, улыбнувшись. Его руки продолжали гладить ткань. — Она защищала меня перед учителями. — А дети? — Они же маленькие, ничего не понимают, им не объяснишь. Когда стали старше, просто обходили меня стороной. А учителя думали, что я совсем тупой. — Ты не тупой. — В голове всплыли недавние события. — Мама всегда так говорит. Она была для меня хорошим учителем, зачем ей что-то еще? У меня не нашлось тузов в рукаве, чтобы как-то защитить свою позицию. Илья снова улыбнулся. Но иначе, чем обычно. Как-то ласково и по-свойски. В девятом классе мы сдавали последний экзамен, чтобы перейти в старшую школу или же покинуть ее вообще. Кто-то из нас успел уже получить паспорт, поэтому ходил с высоко поднятым носом и считал себя крайне взрослым для школы.* После первого экзамена мы по какой-то причине задержались с Яной. С нами остался еще и мальчик, которого все в классе не любили. Его звали Андрей. Андрей был полным, некрасивым, смуглым и говорил так, будто у него рот был чем-то набит. Мальчишки не раз дрались с ним на большой перемене, отбирали еду. Я сам лично придумывал для него оскорбительные слова. В школе все любили меня и хотели общаться. Как-то Андрей предложил дружбу, но я отказался, испугавшись осуждений одноклассников. С Андреем не водился никто. Кроме Яны, конечно. Она всегда угощала его конфетами, делилась ручкой, давала списывать. В тот день я слышал, как она общалась с Андреем. Они обсуждали мои любимые книги, фильмы и кассеты. Услышал, что Андрей увлекается тем же, чем и я. А еще, что он умеет слушать и понимать. — Вот я дурак. — Я схватился за виски, утыкаясь головой в колени. — Тихий час закончился, — чудак объявил это, спрыгнув со скамьи и направляясь ко входу. — Пойдемте. — Гигант погладил меня по спине. — Я к маме хочу. Яна еще спала. Медсестра дала целый список лекарств, которые желательно было бы приобрести для скорейшего выздоровления. К этому списку легли и пожелания того, что ей можно есть. — Купи воды побольше. — Я дал Гиганту последние деньги, которые лежали в правом кармане. Гигант аккуратно положил деньги в кошелек, посмотрел на мать так, словно сделал это последний раз. Я сел рядом с ней. Мне не хотелось, чтобы Гигант видел ее такой. Мне было страшно: если что случится, он заметит это первым, и я не буду рядом с ним. Ее рука дернулась, глаза медленно открылись. Она позвала сына. Но ее руку взял лишь я. Она поняла все по прикосновениям. — Где? — пробормотала Яна. — Пошел в магазин, сейчас все тебе принесет. Ты поправишься, слышишь? — это была третья ложь за этот день. Никогда раньше я не думал о том, сколько и когда вру. — Где? Я понял, что ей этого мало. Ее рука затряслась. Я сжал ее сильнее, пододвинувшись ближе. — Он, наверное, зашел в магазин. И сейчас выбирает тебе вкусности. Тебе разрешили взять что-то из детского питания. Он сейчас стоит и думает, что выбрать: банан или клубнику. — А потом? — Потом он возьмет воду. Я сказал ему взять побольше. В понимании Ильи это пять бутылок точно. Он положит их все в тележку, прикинет, что донесет все шесть, поэтому кинет туда еще. Он остановится у кассы и будет расплачиваться за все это. Кассирша станет смотреть на него и думать, откуда этот человек взялся, кто он такой, зачем ему вода и почему он расплачивается такой большой купюрой. Яна скривила губы. Вроде, улыбнулась. Ее дыхание стало тяжелее, и она пару раз кашлянула: — А что он делает сейчас? — Стоит в аптеке, спрашивает все лекарства по списку. Он набирает третий пакет, куда складывает все необходимое. И, конечно, Илья благодарит ее. Он не может не сказать «спасибо» и «до свиданья», ведь это ты его так воспитала. — Вадим. — Она нашла сил, чтобы сжать мою руку. Я понял, что у них с Гигантом одинаковая температура тела. — Имеет ли смысл тратить на меня твои деньги? — Это твой сын заработал, все с его зарплаты, — я соврал в четвертый раз, открестившись тем, что подобное действие можно отнести в корзину с надписью «хорошо». Но ложь всегда остается ложью. — Послушай, послушай. — Я коснулся лбом ее руки, шепча чуть громче. — Сейчас он идет мимо больших домов, оглядывается по сторонам, удивляется, почему в пасмурную погоду не гуляют люди. Ему интересно, почему жизнь больше не кипит. И почему фонтан на главной площади сегодня выключен. Он прямо сейчас останавливается у чайного магазинчика. Ему кажется это неправильным, что тебе приходится пить из пластикового стаканчика. И он решается купить кружку. Ему нравится красная и он решает ее взять. — Почему красная? — Она очень яркая. И когда все будут смотреть на нее, они будут тебе завидовать. Илья думает, что его мать достойна такой яркой кружки. Она зашлась кашлем, пытаясь что-то сказать: — Не оставь... Не оставь его...одного. —Не оставлю, — мне хотелось бы, чтобы эти слова не стали пятой ложью. — Ты с ним работаешь... Он хороший...человек? Ко мне подбежала сиделка, оттолкнула и быстро зажала кнопку вызова врача. Меня переполняли воспоминания. Они собрались у самого края и выплеснулись наружу. Я закрыл лицо, говоря: — Он большой человек. Так я увидел ее смерть и не хотел, чтобы ее увидел Илья. Я заметил его в коридоре, радостно бегущим ко мне. — Принеси мне кофе! Живо! Он остановился. Я еле сдерживал себя. Гигант не был дураком, он понял, что сейчас я скрываю от него что-то. Он ворвался в палату, оттолкнув меня к стене. Впервые я ощутил всю его силу на себе. Пакеты упали на пол. Из одного из них выкатилась кружка. Я все угадал, кроме нее. Она была не красной, а того цвета, который любила Яна, — зеленой. Илья остался с врачами. Один из них что-то ему пояснял. Я же выбежал в коридор. Встав у кофейного аппарата, я с силой его пнул. В голове не умещалось то, почему самые добрые и искренние люди уходят раньше таких, как я. Всю дорогу мы молчали. Гигант не проронил ни слова, ни слезинки, ни вздоха. Он смотрел на дорогу внимательнее меня. Мы ехали к нему домой. — Завтра мы сможем забрать тело. После того, как проведут вскрытие. — Не хочу, чтобы маму вскрывали, — его голос дрожал. — Хорошо, я договорюсь об этом. Может, лучше, поехать ко мне? Гигант покачал головой. Он не смотрел на меня впервые: — Надо забрать все из дома, приготовить. Я даже не знаю, в каком платье ее хоронить. В моем завещании русским по белому было написано: после смерти — кремировать. Я не верил в обряды, молитвы и тем более Бога. Мы приехали уже ночью. Он впустил меня вперед, включая свет. Я оказался в небольшом помещении, освещенном скромной люстрой. Тут стояли газовая плита, холодильник, стол, сервант. Обои были скромными, в мелкий цветочек. На стене — ковер, в углу над столом — иконы. — Ванная и туалет чуть дальше, направо. Зал и спальня прямо. На этом и заканчивался их дом. Сейчас в нем было холодно далеко не от дождей. Часы громко тикали. В зале я увидел фотографии, стоявшие на полках. Тут была маленькая история взросления Ильи и исчезновения Яны. Мы с ним помыли руки в крохотной комнатке, больше похожей на чулан. Он дернул за провод, выключая лампочку. Заботливо подав полотенце, он следом за мной вытер руки. — Надо всем сообщить об этом, — наконец сказал я. — Кроме учителей и учеников никто не придет. Им я сообщу утром. — А родственники? Муж? — Я не знаю, где они, — он остановился перед холодильником, — и не хочу знать. — Моя спина еще немного ломила после того удара. Гигант открыл небольшой голубой холодильник фирмы «Юрюзань». Я еще раз осмотрел кухню и сравнил со своей. Кажется, в этом доме время перестало идти в нулевых годах. — Суп. Хотите? — Я помотал головой, заглядывая в холодильник. — Мама приготовила сегодня утром. — Я говорил в тот раз, что надо было идти к врачу! Илья повернулся ко мне. Он спокойным голосом произнес: — Уже ничего не исправить. Мы находились в зале, который был просторнее кухни, светлее и содержал более приятные тона в дизайне. В их доме было уютно, пахло чистотой, чувствовался порядок. Гигант достал телефон. Он нажал на мать и выбрал действие «удалить». Я стоял напротив него, пока он, огромный, сильный, плечистый, сидел на диване. Он нажал на стрелку вверх и вниз, но система выдала ошибку, потому что листать было некуда. В его телефоне оставался только я. —Зачем ты это сделал? — спроси я. — Они скажут, что абонент выключен или вне сети. Я все равно не дозвонюсь маме. На столе в зале лежал ее телефон. Он был подключен к зарядке. В этом доме было много вещей, принадлежавших утром Яне. Но после смерти человека, как правило, все вещи становятся ничейными. Он смотрел на телефонный список контактов. А я смотрел на его опущенную голову. Он поднял голову, и впервые за все это время я увидел, что он похож на свою мать только глазами. Они были большими, голубыми, красивыми и...добрыми. — Спокойно. После всего переедешь ко мне, поживешь месяцок-другой, придешь в себя, и... — Ее больше нет. — Его глаза наполнились слезами. Он обхватил меня большими руками, прижимая к себе. Он сидел. Я стоял. Стоял и не мог пошевелиться. Гигант весь сжался, стал жалким и крошечным. Его лицо уткнулось мне в грудь, и я почувствовал, как ткань рубашки становится влажной. Его горячие ладони замерли на моей спине. Несмело опустив руки ему на шею, я приобнял в ответ, касаясь губами макушки и утыкаясь в нее носом. В доме было холодно не от дождей, а от пустоты. Прижавшись щекой к его голове, я увидел наше с ним отражение в зеркале шкафа. Мы с ним были очень похожи, как и сказала тетушка. И нас роднила ни дорогая одежда, ни черный цвет волос, ни хорошая работа, а одиночество.