Игра в фанты

      Потянулись обыкновенные неторопливые будни. Такие же, как прежде — будто ничего не произошло. Словно не было того случая, который вывернул душу наизнанку. Перемолол на мясорубке мое нутро, изменил и заставил взглянуть на себя по-иному. С отвращением, ненавистью, презрением.       Я не мог больше принимать себя с присущей мне до этого чрезмерной самоуверенностью и самовлюбленностью. Благо мне не приходилось напрасно и наигранно улыбаться перед другими — я всегда был хмур, поэтому никто не заметил каких-либо перемен. Для них все оставалось в привычном русле. Разве что братаны отдалились, меньше общались со мной и было заметно, что терпят мое присутствие потому, что должны, а не потому, что хотят. Но мне было похрен на них. Крышу сносило от другого.       Я несколько дней ходил, не снимая солнечных очков «Рэй Бэн», но не от напускного стиля, которого обычно придерживался, а просто скрывал фингал под глазом — его умудрился оставить мне Пучок. Он тогда очнулся, понял, что я с ним сотворил, и когда допер, что я только что вдобавок прочистил его клизмой, то совсем одурел, сила откуда-то взялась немереная, и залепил мне по морде со всего размаха.       Так мне и надо — я заслужил. Позволил. Не возражал. А потом долго убеждал несчастного парня пойти мне навстречу и никому не рассказывать о том, что произошло. Мягко, но настойчиво давал понять, что, если об этом пронюхают посторонние, то Лехе в первую очередь не поздоровится. Сам же знал, что ему хуже будет только от сплетен, но я ничего бы не смог ему сделать, потому что был бы заперт за решеткой. Но, видимо, у парня была своя голова на плечах, и он не хотел, чтобы о нем осуждающе шептались за спиной. А люди злые. Им только дай повод — будут с удовольствием перемывать твои косточки, пока не произойдет что-нибудь поинтереснее и про тебя не забудут.       О том, как я возился с клизмой, вспоминать не хотелось. Загонял далеко в подсознание тошнотворную вонь вперемешку с возникающими перед глазами кадрами из той подсобки. Туда же и желание убить Пучка, себя — и повторить все вновь. Вот за это, последнее, я себя ненавидел с каждым днем все больше. Ненавидел и задвигал подальше свое «хочу». Будто от этого могло стать легче. Не становилось.       Ходил на учебу, как обычно — благо давалась она мне легко. В секции по самбо почти поселился. Хотя бы здесь я мог выбить всю дурь, пока новая не окатит сильной волной. А в Элите грел свое золотое место. Меня так же, как раньше, уважали и боялись. Мы частенько зависали с ребятами в клубе по нашей старой, доброй традиции. Только диджей поменялся. Музыка уже не та. Не вставляла. И я приходил в DIGS только потому, что так заведено. Так надо.       Нельзя никому показывать, что со мной что-то не так. А тем более — почему.       А ведь с того события прошла всего неделя. Мне же казалось, что целый год. Глазами я непроизвольно искал его. Но его не было ни на учебе, ни в клубе. Никто ко мне не ворвался с наручниками, не арестовал — Леха выполнил мою просьбу. Он никому не рассказал. А мог бы — и был бы прав. Где-то в глубине души мне этого очень хотелось. Оказывается, у меня есть совесть, черт бы ее побрал!       Но тот факт, что парня нигде не было видно, изъедал меня изнутри. Я молился впервые в жизни, чтобы он не наложил на себя руки. Какой бы сволочью я ни был, не хотелось такой тяжелый груз таскать с собой все оставшиеся дни.       Я едва не подорвался пойти к Лехе домой, узнать, что с ним. Но разум останавливал — мне нельзя было там появляться. Нельзя рисковать и напоминать о себе лишний раз.       Иногда я крутился возле его дома и надеялся хоть мельком взглянуть на Пучка, но ни разу не заметил там его. Не знал — радоваться или страдать. Но я страдал. Хотел его увидеть. Хотел убедиться, что он жив. И только еще сильнее ненавидел его, себя и весь белый свет.       Успокаивало только случайно услышанное вчера, что он на больничном.       Время шло дальше. Постепенно я терял самообладание, становился более нервным. Любая мелочь меня раздражала. Ко мне было невозможно обратиться с просьбой, сделать замечание, просто посмотреть. Я сразу злился, огрызался и все чаще влезал в драки или, что еще хуже, сам устраивал их. Секция по самбо незаметно перебралась в повседневную жизнь. Для меня стерлись границы реальности. Я ничего не понимал. Не соображал. Не слушал вразумительных доводов Сани. Забыл, что у меня есть друг, — я и его считал своим врагом.       Я против целого мира.       Одиночество сгрызало мою плоть. Истощало. Мучило. И я не понимал, что сам беспричинно изводил себя. Но мне не хватало светлой улыбки беззаботного, доброго и всепрощающего паренька с нелепой прической. Мне нужно было его прощение. Мне не нужно было его молчание. Я хотел увидеть его, ощутить еще раз его животный страх, робость и податливость его тела. Одна только мысль об этом возбуждала. Ненавижу себя за то, что я так повелся на это. Почему мне это понравилось? Я отъявленный негодяй, извращенец, моральный урод! Я — насильник.       Волна оживления прошла по аудитории. Заставил себя лениво поднять опухшую от ненависти голову и посмотрел на вошедшего. Это был он. Долгожданный образ, который не давал мне покоя все эти нескончаемые дни. Хотелось сорваться с места, схватить его и вытребовать прощение.       А потом отыметь его вновь.       У меня просто сорвало крышу от того, как Леха робко улыбнулся, кивнул друзьям-однокурсникам и засеменил на свое место. Кинул на меня еле уловимый взгляд, передернулся, отвернулся.       Я освирепел. Хотел тут же броситься к нему и побить. Еле сдержался и усидел на чертовом стуле. Только кулаком треснул по столешнице. А на меня удивленно посмотрели бывшие поблизости студенты. Но их интерес быстро пропал — привыкли к моим причудам и не придали особого значения.       Как только закончилась пара, все начали живо расходиться по домам. Я поспешил за Пучком, но он игнорировал меня. Изменился. Стал холодным, отстраненным, потерянным. Не было в нем той искры счастья, которая зажигала остальных. В нем скопились боль и страдание. И причиной этому был я.       Бля! А почему я? Почему я забыл, что не разобрался с новеньким брюзгой? Если бы не его фант, то не было бы ничего этого!       Я рванул к выходу в надежде, что успею поймать Лаврентьева. Мне повезло. А ему —нет.       — Ах ты, сука! — Схватил испуганного парня, потянул рывком на себя и затряс его.       — Д-д-дэн, — с трудом выговорил он, — т-т-ты ч-чег-го?       — Неужели не догадываешься? — Перестал болтать его, отпустил, но тут же подхватил одной рукой, а свободной врезал в клацнувшую челюсть.       Лаврентьев заткнулся. От неожиданного удара он споткнулся и упал на землю, прикрылся дрожащими ладонями и застонал, как девка. Вокруг нас собрались зеваки, но никто не спешил помочь ему. Все знали, что разборки Элиты — это их дело, и встревать никому не положено. А уж тем более, когда участники братства наезжают не на кого-то постороннего, а выясняют что-то между собой.       — Добился, чего хотел. — Я со всей дури пнул его в бок. — Испортил мою жизнь, доволен?       Колотил его без разбора, куда придется. Он не успевал ничего ответить, а мне этого и не нужно было. Миха знал, за что, — это главное.       Толпа увеличивалась, но никто не решался разнять нас. Все боялись, что и им прилетит. И правильно делали. В гневе я себя не контролировал.       — Дэн! — окликнул меня со спины смутно знакомый голос, но я не признал его, развернулся и врезал по лицу подбежавшего.       Саня не удержался на ногах и шмякнулся на пол. Он держался за разбитый нос и смотрел на меня так, что я без слов понял его. Друг отрезвил меня. Я осознал, что он единственный, кто искренне переживает за меня, а это нужно ценить.       Магнат помог выбраться из толпы и увез к себе домой. Попросил Марину, домработницу, приготовить горячую ванну. Заставил залезть меня туда. Сидел рядом. Его не смущало, что я в чем мать родила. Но с чего бы? Уже все видел не в самом лучшем свете. Да… И как он меня еще терпит?       — Спасибо тебе, — стыдливо вздохнул я.       — Всегда пожалуйста. — Он беззаботно пожал плечами, словно ничего не происходило.       — Как ты можешь всегда сохранять спокойствие?       — Надо же кому-то присматривать за тобой, — улыбнулся Саня.       — Не издевайся! — Я плеснул в него пенной водой, а он вдруг посмотрел серьезно и слишком по-взрослому.       — Дэн, что с тобой происходит?       — Ничего. — Я отвернулся, скрывая подступающие слезы.       Почему-то стало больно, душу разрывало на части. Глаза защипало, но парни не плачут. Они не могут позволить себе такой вольности. Я же не девка мягкосердечная, чтобы так переживать. Да, странным образом, раньше ни одной юбки не мог пропустить, а сейчас ни разу о них не вспомнил — до этого момента.       — Не скрывай от меня. — Магнат продолжал требовательно выводить на душевный разговор. — Я вижу, что ты страдаешь, ведешь себя не так, как обычно. Ты слишком часто стал срываться — это добром не кончится. И никто тебя не отмажет. Очнись, друг!       Саня защелкал передо мной пальцами — он любит так привлекать к себе внимание. Привлек.       — Отстань! — Я огрызнулся и резко схватил его ладонь, выворачивая суставы. — Это мое личное дело. Не надо играть в психолога!       — Но вот об этом, как раз… — Магнат вырвался из моей хватки и затряс рукой — больно ему.       — Мне жаль, прости. — Я виновато взглянул на друга. — Не хочу навредить и тебе, лучше не попадайся, не зли меня. Сегодня тебе от меня досталось уже. — Я смотрел на его опухший нос.       — Послушай, мне не все равно, что с тобой происходит. Не хочешь говорить со мной — сходи к специалисту. Только не кипятись. — Он постарался меня успокоить, когда увидел, как вновь завожусь. — Тебе нужна помощь — прими ее, пожалуйста!       — Решил к мозгоправу меня записать? И какой ты друг после этого?       — Дэн, ты все выворачиваешь наизнанку. Я только хочу вернуть прежнего тебя — похуиста, наглого, идущего по головам, верного своим убеждениям. Ты можешь потерять все. И ради чего ты тогда решился выполнить фант? Сейчас ты превратился в нечто унылое, злобное, ненавидящее весь мир. Зачем ты гробишь себя?       Я молча слушал его и соглашался с каждым словом. Саня был прав. Чертовски прав. Он всегда видел меня насквозь. Но признать свое поражение я не мог — гордость не позволяла. Та, которая еще осталась. Но и крыть было нечем. Я молчал.       — Поверь, — как сквозь туман, донесся до меня вновь монотонный голос друга, — ну изнасиловал ты парня, плохо тебе, да и ему тоже. Но на этом жизнь не заканчивается. Лучше перестань об этом думать, корить себя. Перебори отвращение и иди дальше к цели. Если будешь продолжать так же, как сейчас, то скоро вылетишь из универа, а значит, и из Элиты. И на кой тогда все это было?       — Почему ты такой зануда? — недовольно протянул я, капитулируя перед его неоспоримыми аргументами.       — Давай, вылезай уже. — Магнат ухмыльнулся и протянул мне огромное мягкое полотенце — не то, что мои куцые, задрыпанные. — А то мы тут засиделись. Кстати, предки дома — веди себя прилично и не разгроми мою хату.       — Постараюсь. — Я засмеялся и поднялся из остывшей воды.