Коллекция книг

***

В тот вечер, летом 1889 года, когда эта история началась, я и мой бывший однокашник Перси Фелпс с нетерпением ожидали на Бейкер-стрит приезда Холмса − тот должен был вернуться на следующий день. Я думаю, что некоторые мои верные читатели помнят детали дела, описанного мною в «Морском договоре». Этот день был чрезвычайно утомителен для меня и моего друга. Когда он, наконец, решил отправиться спать, я торопливо отправил записку своей жене и собрался занять на ночь спальню Холмса, в то время как Фелпс ушёл в мою спальню этажом выше. Достав из комода в своей спальне ночную рубашку и смену белья, запас которого всегда там держал, я вошёл в комнату Холмса и закрыл дверь позади себя со вздохом облегчения; несмотря на то, что моя семейная жизнь была постоянным источником счастья, возвращаясь на Бейкер-стрит, я всегда чувствовал себя так, будто закурил после недели воздержания. Пока я готовился ко сну, глаза преступников с портретов, висящих на стенах, казалось, незримо следили за мной. Везде лежали в диком беспорядке бумаги, книги и одежда, и я должен был переступить через две или три коробки и банку вазелина «Чезбро»(1), прежде чем смог добраться до кровати. При этом, гордясь своим знакомством с образом жизни и привычками моего друга, я не переставал улыбаться и ощущать в груди тепло. Я также впервые заметил, что кровать Холмса точно такая же, как и моя. У покрывала даже был тот же самый рисунок, и от ткани исходил такой же сильный запах табака. Я лёг на него и потянулся, готовя себя к тому, что буду ворочаться в течение всей долгой ночи; моего школьного друга, по-видимому, наверху ожидало тоже самое. Тем не менее, я знал, что должен отдохнуть, и для того, чтобы призвать сон, я решил на что-то отвлечься. Я стал перебирать книги, которые были на ночном столике моего друга, в поисках чего-нибудь по душе. На моё счастье на краю ночного столика были оставлены несколько старых книг по истории и какой-то объемистый трактат; осторожно их подняв, я обнаружил под ними ещё несколько. Одна из них привлекла моё внимание: книга с голубовато-серой обложкой выглядела недавно опубликованной, и на ней был водяной знак Ван Гелдера(2). Это был восьмой том серии книг под названием «Моя секретная жизнь»(3), изданной в Амстердаме, без даты. Заинтересовавшись этой книгой, я взял её в руки и улёгся на кровать. Я переворачивал страницы, лениво на них глядя, но когда присмотрелся к тому, что мелькало перед моими глазами, всё изменилось: безумно удивившись, я захлопнул эту книгу. В то время как по моему лицу прокатывались волны жара, увиденные в книге слова переполнили мой разум: влагалище, облизывать, член, трахать, сперма, обнажённый, задница, клитор... Это была порнография! Даже применяя методы дедукции моего друга, я не мог найти вескую причину для присутствия такой книги среди имущества Холмса. И на его ночном столике! Я был очень смущён, и единственное объяснение, которое у меня было, состояло в том, что это была одна из его реликвий с мест преступлений. Чувствую себя обязанным сказать, что таким уж ханжой я не был, чтобы игнорировать существование и распространение такой литературы, и я не впервые держал что-то подобное в своих руках. Но факт нахождения такого откровенного свидетельства человечности моего друга был просто чем-то из ряда вон выходящим. Придя в себя, я снова открыл эту книгу, и, чувствуя, как она меня манит, начал читать. В начале первой главы была коллекция непристойных действий между рассказчиком и лесбиянкой по имени Сара, вскоре приступившей к соблазнению девушки Гарриэт, которая была девственницей. Описание частей тела было столь ярким, а половые акты были так подробно описаны, что в процессе чтения этой главы я закрывал книгу пару раз. Стыдно признаться, но события, описанные на тех страницах, меня, счастливо женатого, весьма взволновали. Мысли о том, что делала лесбиянка, заполнили мой разум, поэтому мне с трудом удалось удержать своё возбуждение под контролем. Однако мне было так любопытно, что отказ от чтения этой книги был полностью отвергнут. Итак, я открыл её ещё раз и обнаружил, что во второй главе лежит закладка. Глава начиналась следующим образом:       «Тогда имел место венчающий акт моего эротизма, самый смелый факт моей секретной жизни. Я стыдился и просил прощение за неестественную похоть, рассказ о которой меня опустошал, но, согласно моей философии, в моих действиях не было и нет никакого вреда, поскольку желание − это естественная штука для тех, кто любит. В том, что мужчина трогает чей-то член, и в том, что женщина касается чужого влагалища, вреда не больше, чем в рукопожатии. Рано или поздно у всех были эти сексуальные прикосновения к другим людям, но непринятие своего сексуального желания всё ещё сохраняется. Таков результат раннего обучения и предубеждений». Признаюсь, моё удивление этот параграф не вызвал ни в малейшей степени. И я продолжил читать, как наш главный герой, пригласив молодого человека в публичный дом, после недолгой нервной болтовни и суетливости прямо попросил, чтобы тот, расстегнув свои брюки, позволил ему увидеть его член.       «− Я хочу вас коснуться, − сказал я. − Да, сэр. ...Я мастурбировал минуту до того, как захотел коснуться и его яиц. ...Я перестал трогать, и он, почувствовав последствия, вздохнул... начав опять мастурбировать, я ощутил в руках большие, налитые до твёрдости, яйца. Чувственная дрожь через какое-то время прокатилась по его телу. ...Я забрался на кровать и провёл своим членом по его ягодицам. Я закричал: − Чёрт возьми... я кончу в неё... я кончу в вас семенем. ...Я положил его на кровать, и взяв член в рот, начал сосать, сначала по крайней плоти, а затем мягко её оттянув. Гладкость члена меня восхитила». В этот момент я почувствовал непреодолимую потребность прекратить читать и успокоиться, потому что на лбу уже выступил пот, а дыхание было бесстыдно затруднённым и тяжёлым. Извращения, описанные в тексте, пробудили мою плоть и моё воображение до такой степени, которую я не помнил с тех пор, как достиг половой зрелости. Идея, что мужчина одновременно наслаждается телами женщин и других мужчин, распалила мою кровь; я буквально ослеп от желания. Я не помню, чтобы когда-либо в своей жизни имел такое развратное желание. Я, как и многие мальчики из пансионов, касался половых органов других парней несколько раз (на моё счастье и для моего душевного спокойствия, Перси Фелпс не был одним из них), но, положив руку на сердце, могу сказать, что ни разу за все эти годы не чувствовал желания коснуться чужого члена. Несмотря на это, сейчас мой разум был полон похотливых картинок запретных удовольствий, а мои руки жаждали почувствовать гениталии другого мужчины. Я поместил руку на пах и сжал член. Лёгкая боль заставила меня задохнуться, и моё возбуждение немного отступило. Я ещё раз открыл книгу и начал читать третью главу. После трёх или четырёх абзацев нерешительного раскаяния, оно уступило место возобновившемуся интересу к молодому человеку и к его телу; всё это сопровождалось большим количеством экспериментов. Моё лицо было в огне к тому времени, когда я достиг слов, которые меня просто потрясли:       «Как-то раз, приняв ванну, мы, возбуждённые, стали друг друга касаться. Мы встали настолько близко, что наши члены стали сталкиваться, а потом мы кончили на головки друг друга». Я закрыл книгу, расстегнул пуговицы на белье и обхватил себя. Буквально пара движений − и я, задохнувшись, застонал. Я был уверен, что, несомненно, это было первое происшествие такого рода в этой спальне. Следующие десять минут я исступлённо пытался проветрить комнату и удалить любую подсказку, которую Холмс мог использовать, чтобы понять, что я читал эту книгу. К тому моменту, когда моё сердце стало биться в обычном ритме, в комнате было уже значительно прохладней. В мои мысли вернулось здравомыслие, а тело начало болеть от накопленной усталости и от моих действий. Устроившись поудобней на кровати моего друга, через несколько секунд я заснул.

***

Я могу заявить, что непристойные картинки, которые так подогрели моё воображение той ночью, после того эпизода остались только в фантазиях. Я даже не буду останавливаться на том, что моему пониманию было недоступно, как Холмс мог использовать эту книгу, если она не служила компаньоном к «Динамике астероида»(4) и ко всем другим книгам, которые мой друг собрал, но не мог понять. Они, конечно, не занимали моих мыслей, когда я спал со своей дорогой женой, хотя такое стало происходить гораздо реже, поскольку её болезнь прогрессировала. Извращённые картинки всплывали в мозгу только в минуты одиночества, возникающего то тут, то там, ускоряя биение моего сердца и волнуя моё воображение эхом неслышимых шепотов и стонов. Ощущения, которые я никогда не переживал, или давно забытые чувства подкидывали мне картинки − мягкость кожи, скользящей по твёрдой плоти, запах или вкус. Я сдавался на милость желания, когда такие минуты случались, и, по правде говоря, при этом у меня были даже не самые повторяющиеся и непристойные фантазии. В то время, когда мы балуемся самоудовлетворением, в наших головах не самые здоровые извращения, но я твёрдо верю, что они не делают нас хуже. В течение многих лет я сознательно не использовал воспоминания о том, что прочитал в той книге, для вдохновения во время мастурбаций, и не стремился воплотить эти фантазии в реальность. Я мог бы с уверенностью сказать, что просто забыл эту книгу, сохранив при этом некоторые из своих впечатлений, хотя они изменились несколько лет спустя. В 1893 я ярко вспомнил ночь, проведённую в спальне Холмса, в результате мыслей о нашем приключении, описанном мною в «Морском договоре», который я должен был издать в «The Strand Magazine» в этом году. Холмс, притворившись мёртвым, оставил меня отчаянно страдающим в одиночестве у Райхенбахского водопада, а моя жена скончалась в начале весны 1892 года. В течение бесконечных месяцев у меня не было ничего, кроме того, что я оплакивал их обоих и писал. Когда я пересматривал свои наброски по этому делу, мои мысли вернулись к той ночи. Я вспоминал, как и почему спал в кровати своего дорогого друга. Это было тривиальное событие в то время, но теперь эти воспоминания причиняли мне горе из-за потери той тесной близости, которой я дорожил тогда, когда мой друг был жив. Позже, той ночью, в уединении постели, я безуспешно пытался вспомнить хоть что-нибудь о содержании тех страниц, отпустив моё воображение в свободный полёт. Перед моими глазами появились нелепые и непристойные картинки, но опять же, я никогда не претендовал быть больше, чем обычным человеком, который связан потребностями своего тела. После жалких и одиноких минут нездорового блаженства от самоудовлетворения, мне пришло в голову, что, возможно, несмотря на всё моё умалчивание об этой идее, мой друг обладал этой или другими подобными книгами для той же самой цели. Он, конечно, мог по достоинству оценить хорошее вино или отвратительные наркотики, так почему бы и нет, в самом деле? Как часто я находил его в ослабленном и опустошённом состоянии от истомы из-за его пагубного использования химических веществ! Почему бы ему не поддаться такому простому и человечному пороку? Сколько раз он с ленивой улыбкой смотрел на меня, вальяжно раскинувшись на диване! Как приятно было мне видеть его спокойным и благодушно настроенным после одного из наших визитов в турецкие ванны! И те тихие вечера у камина, когда я вырывал его из грёз, а он, вздрогнув, смотрел на меня почти нежно! Впервые за многие месяцы меня охватила надрывная и невыносимая печаль. Невидимая рука сжала моё горло, и мои глаза наполнились слезами. Я отчаянно по нему скучал. И в страшной тишине моей комнаты я заплакал как ребёнок. Вскоре после той ночи, и главным образом из любопытства, я начал часто посещать Холивелл-Стрит, где можно было найти в продаже подобную литературу. В последующие месяцы я приобрёл несколько искусно иллюстрированных книг, таких как порочная «Тайны дома Вербены»(5) с графическими и яркими акварелями или недавно изданную «Гинекократию»(6). Я даже купил две или три французских открытки определённого жанра, а также несколько тайно распространяемых рисунков Обри Бёрдслея и несколько выпусков журнала «Жемчужина»(7). Содержание моей скромной коллекции было чрезвычайно откровенным и бесстыдным. Герои книг обладали сверхчеловеческой комбинацией энергии и распутства, поэтому могли предаваться на страницах самым непристойным действиям, в парах или в группах. Хотя я вряд ли мог считать себя невинным, признаюсь, что краснел в некоторых местах. Не было никаких ограничений или запретов − ни социальных, ни физических, ни моральных: там были оргии, порки, кровосмешение, женщины с другими женщинами, а мужчины с другими мужчинами. Герои отдавались сексуальным экспериментам, которыми жадно наслаждались и почти никогда в них не раскаивались. Ложное царство свободы без границ, законов или наказаний, которое служило тому, чтобы удовлетворить естественную потребность нарушать правила, по крайней мере, в этой небольшой, личной и выдуманной области. Я считал, что это очень освежает. В течение последующих месяцев мне удалось найти несколько томов «Моей секретной жизни». Это было моё введение в эротику, и, так или иначе, я связывал его с моим более счастливым прошлым. И, несмотря на то, что трудно говорить таким образом о такой непристойной публикации, как «Моя секретная жизнь», она имела для меня очень эмоциональное значение. Холмс обладал таким же экземпляром, и поэтому для меня было важно сделать эту книгу частью моей коллекции. В увлечении своим новым хобби одинокие месяцы пролетали спокойно, пока в моей жизни снова не случился неожиданный поворот, когда Шерлок Холмс вернулся в Лондон.