Не вспарывай сердце зря..

      «Пережить можно всё», — сказал Тозиер своему отражению, уткнувшись взглядом в собственные крошечные зрачки. Ничего, кроме них, он видеть не хотел — две маленькие чёрные точки как смысл существования. Изначально он собирался умыться, но всё никак не мог взять себя в руки. Вода из крана заливала раковину, обдавала бодрыми брызгами стену, увлажняла пару висящих полотенец и делала майку Ричи непригодной для носки на ближайшие пару часов. Клубы пара заполняли маленькую комнату, превращая и без того размытые очертания предметов — «спасибо прекрасному зрению» — в какую-то непонятную кучу тёмных вещей, застрявших в текстурах. Собственное лицо размывалось, уродство скрывалось за влажной плёнкой. В маленькое окно под потолком пробивались первые рассветные лучи, старательно разбивавшие этот горячий паровой туман. Лампочка светила тускло, утро было раннее, а в дверь с той стороны долбилась мама, крича, что «воду надо экономить, Ричард, сколько раз повторять?» «Сто тысяч хуев миллион — вот сколько раз можешь повторить, если тебе, блять, станет легче.»       Подростку было наплевать. Прямо сейчас его никак не задевали упрёки матери, оравший волком живот, запах изо рта, вьющиеся непричёсанные волосы — эти маленькие неурядицы шли мимо. Всё, что его волновало — его существование ближайшую пару лет. И вопрос: почему вода не способна так же легко и столь же бурным потоком вымывать всю грязь из людей? Минус все мысли из головы по одному лишь удару пальцев об вентиль, из жизни — все проблемы, с тела — все шрамы, из сердца — все       (их нет, я уверен, это ошибка)       чувства.       Оставить лишь самое важное, самое обычное — заинтересованность учёбой и хорошими оценками, способность к готовке еды (и не только омлета и бутербродов) и помощи матери в уборке дома (не трогай, всё сломаешь, я тебя знаю!) — бабские навыки, конечно, но Ричи признавал, что они чертовски полезные. Неплохо было бы иметь какие-нибудь типичные таланты, типа рисования или пения, а ещё адекватные цели на будущее (кто вообще хочет стать чревовещателем, ты серьёзно?) и нормальную, мать его, сука, блять, ориентацию! Почему вода может смыть всякое дерьмо снаружи, но не может изнутри? Изнутри человека. Почему, чёрт возьми, нельзя просто помыться и стать нормальным. Почему есть канализация с отходами жизнедеятельности, но нет канализации с отходами внутридеятельности. Спустился туда и видишь: «Ага, вот чья-то ненависть и зависть, вот чья-то крайняя плоть и ожоги, а вот эта паскуда — любовь — плавает около безденежья.»       Ричи не понимал. Он не понимал эту действительность и не принимал её. Почему мир таков, какой он есть? С этими глупыми, какими-то допотопными правилами и законами? Как это все вообще получается и работает? Где наука, где религия? Почему учёные ещё не разобрались с этой чушью, почему Бог позволяет всему этому случаться? Зачем в мире существует унижение? Зачем появляются шрамы, которые априори унижают человека даже перед самим собой? Указывают на слабость, вызывают жалость, они — вечное напоминание о том, что ты нахрен никому не усрался. Почему природа, Вселенная, Всевышний — да кто, блять, угодно на этом сраном свете — это допускают? Почему он родился именно в этой реальности, почему там, где шрамы? Почему не там, где цветы, имена на запястьях или ещё какое дерьмо — Ричи допускал мысли о параллельных Вселенных, где всё немного не так — или почему, в конце концов, он не появился в мире, где просто нет никакой такой хитровыебанной хуйни?       Зачем всё это нужно?       Он не понимал. Его всего трясло, тяжёлый вздох потонул в шуме воды. Тринадцатилетнему подростку казалось, что вся его жизнь идёт крахом из-за одного дурацкого закона природы. А началось всё ночью. «Конечно, всё началось именно ночью, а когда же ещё, мамашу его подери?» Ричи мог бы посмеяться над тем, что всё самое стрёмное, и убогое, и мерзотное происходит только после захода солнца. Почему? Да потому что это ебучие клише всех Вселенных вместе взятых — вот почему. Он бы несомненно пустил пару шутеек про эту банальность, если бы не находился в главной роли этого пиздеца. А началось всё ночью. Его томный сон был прерван чувством, будто кто-то смачно вдалбливал стёкла очков в его черепную коробку, он проснулся с мыслью, что ебучий-танцор-цирка уже вернулся, и ему крышка. Открыл глаза — ничего не увидел, ничего не понял, наложил маленький кирпичный завод и начал судорожно искать в складках одеяла свои очки. В итоге он их не нашёл — это минус, но клоуна он тоже не нашёл — это плюс. Лицо горело, а сонный испуганный мозг не мог выдавить ничего вразумительного, — всё сплошной минус.       «Вдохнуть, подумать и успокоиться, Ричи. Вдохнуть, успокоиться и подумать. Ты не умираешь, тут никого нет, крови тоже нет, а значит, можно нахрен спать дальше и разобраться со всем утром.»       Но спать дальше, когда твой нос резко стал десятым кругом ада, ой как непросто. Нос казался не только опухшим и сломанным — он будто бы стал инородным, дышать получалось только ртом, переносица зудела, глаза слезились, кажется, его всего температурило, а может просто трясло — Тозиер не мог понять, но ему было чертовски жарко, он весь вспотел и мечтал о прекращении       (своей жизни)       всего этого дерьма.       Дрожащими пальцами он осторожно провёл от переносицы до кончика носа. На ощупь оказалось очень больно, горячо, и как будто кожа то ли слезала, то ли пузырилась. Ричи зашипел сквозь зубы и единогласным решением всех своих голосов решил больше не проверять ничего странного на ощупь. Даже если это твоё лицо; даже если ты, кажется, умираешь. А ещё было очень страшно. Просто нечеловечески страшно перед всей этой загадочной ебаниной. На периферии сознания мелькала идея о том, что это может быть и с чем его едят, НО, во-первых, эта мысль была абсурдна для Тозиера от слова «совсем», во-вторых, идти проверять в ванну эту теорию по тёмному, мрачному коридору было… немного волнительно, мысль про Пеннивайза еще не до конца отпустила его, ну, а в-третьих, эта теория была просто восхитительно блевотна.       Мозг — все ещё немного испуганный, но уже точно не сонный, — пытался сгенерировать хоть какие-то мало-мальски подходящие идеи, чтобы здраво объяснить происходящее. Например, это могла быть тумбочка: Ричи вполне мог шваркнуться во сне головой об тумбочку — ха-ха, всё гениальное же просто; или его нос просто гнил — сифилис, всё ясно; это всё-таки могли быть херовы очки — они разбились, и теперь куча молотого стекла пробирается к Ричи в мозг; нет, это был смачный Харчок Господа, это как Глас, только круче и больнее, по всему видимому; может, рак носа, такой бывает? это пришельцы?       «Или у меня на носу растёт третий, блять, сосок.»       Эту ночь Ричи Тозиер запомнил надолго. Запомнил не боль и непонимание, и не то, как ворочался, сжавшись в маленький потный комок, нет, он запомнил её как связующее звено между «до» и «после». Жизнь, когда он думал, что всё под контролем, и жизнь, которая шла по пизде. После неё многое изменилось не только в отношении к нему окружающих (как будто тех насмешек, которые уже были, ему было недостаточно), но и в нём самом тоже много что изменилось. Стадия отрицания была просто неуместной — она задохнулась в припадке (астмы, вероятно) почти сразу же; стадия принятия была болезненной, но терпимой — надежда, как говорится; стадия «извини, но ты можешь идти нахуй» оказалась смертельной.       Эта ночь была по-настоящему длинной, хуже неё было только утро — утро, разбивающие всякие надежды о третьем соске. Оперев ладонь в стекло, Ричи тупо и обречённо — полностью выгоревший — смотрел на свежий, толстый белёсый шрам, пересекающий его нос ровно по горбинке, заканчивающийся под серединой каждого глаза. Он был неприятным — с рваными краями, будто по его лицу прошлась крошечная газонокосилка, вырвавшая с мясом его веснушки, бледный загар и симпатичное лицо. Оставив только эту бледную полоску ненависти к себе, вылезавшую из-под оправы очков, бросавшуюся в глаза своей несуразностью и подтверждая звание лузера на все сто процентов. Даря почётное звание лузера.       «Приплыли, señor, пакуем трусы и съёбываем из страны на всех парусах», — прогремел в его голове неизвестный ранее голос с явным испанским акцентом.       Тозиер хохотнул против воли. Получилось скорее горько, чем весело, но хоть что-то. С одной стороны он, конечно же, должен был предполагать такой исход событий — он бы предположил его, если бы пораскинул мозгами чуть более, чем обычно — ведь это было почти элементарно — его влюблённость — «Господи, какое же фу» — так же предсказуема, как удар в лоб от Бауэрса, проходящего мимо. Но, с другой стороны, это было так ахуенно ошеломляюще, что Ричи прямо сейчас находился в состоянии аффекта. Всё, что он испытывал, думая, что это дружба, хлынуло на него волной понимания и — «как же я туп, просто не могу поверить, блять» — боли. Внутри был вакуум. Ричи никогда не позволял себе воспринимать Эдса как объект… как объект, который можно хоть как-то воспринимать. Не считая дружбы, конечно. Друг — это само собой разумеющееся, это даже не обсуждается, но ничего более. Никогда. Ни за что. Даже мысли не было. Ричи был уверен, что у него не было никаких даже отдалённо намекающих помыслов об этом. Но сейчас. Сейчас они появились и побежали, цепляя шестерёнки, заставляя не только вспоминать и думать, но и осознавать.       «Ну да, хватал я его за руки, и за волосы, и за щёки, может быть, даже слишком часто хватал и обнимал, и таскал, и в кино бывало за него платил, и угощал чем-то, но не его ведь одного, я так практически со всеми неудачниками себя так веду, что ж поделаешь?       Ну да, купил я второй ингалятор на всякий случай, так я и с Биллом его эти стишки иногда читаю, чтобы ему морально полегче было, и помочь вообще всем всегда готов!       Ну да, в том наркоманском доме мне именно Эдди всё чудился мертвым, но ведь там был не только я, может, это был страх Большого Билла, плюс там ещё эта школьница безногая была.       Ну да, я чуть ли не умер там, когда увидел его сломанную руку и этого клоуна на нём, но я так же чуть не умер, когда Бену располосовало живот, когда клоун похитил Беверли, когда он сидел и жрал лицо Стэна, когда держал Билла и говорил уходить. Я там тысячу раз чуть не умер из-за страха за других, мой страх не зависит от конкретного человека.       Ну да, я готов был рвать и метать, когда мамашка Эдди прохрюкивала всё то, что она прохрюкала, когда забирала его, но ведь я был нервным не только из-за этого; я получил по мордам от Билли не только из-за того, что меня лишили Эдса, а прежде всего потому, что мы все там чуть не погибли, потому что мне просто было страшно за них всех. Стэнли со следами от зубов, Беверли, побывавшая в астрале, Бен с его животом, Билл, который горел от желания убить, который сгорал… и Эдди.»       Ну да… и Эдди.       Сейчас переосмысливать всё это было и не легко, и не сложно, — это было странно. Видеть подтекст там, где, казалось бы, было всё прозрачно; ощущать эти недомолвки между самим собой, понимать суть. Ричи никогда не думал, что всё то, что он чувствует, может привести к боли, может привести к шраму. Что эта дружба привела его к ненормальности. К страху за себя — страху к себе; к презрению и к непониманию. Он сам не может допустить такие мысли по отношению к себе, как же тогда реагировать другим людям, кто примет его таким? Ричи никогда не мог предположить, что эти грёбаные законы этого дурацкого мира так ударят по нему, что они смогут перевернуть все с ног на голову, что они заставят его признать, что он — Ричи, мать его, Тозиер — не просто друг,       что он безвозвратно влюблён. _______       Когда он наконец покинул ванную комнату, мама встретила его потрясающе участвующей реакцией — просто зажала рот рукой в немом шоке. Её темные глаза округлились, а на лбу образовалась морщинистая горка. Несколько долгих секунд она честно намеревалась что-то сказать, но так и не смогла ничего из себя выдавить. Ричи прошёл мимо, это было полное фиаско с её стороны. Подросток с сотым ощущением горечи за это долгое утро подумал, что она бы не прошла в финал конкурса «Лучшая мать года», определённо. Отцу же он намеренно не показался. Все равно его ждёт вечерний разговор по душам, когда маман соберёт, наконец, свои мысли в приличную кучу и помусолит все свои домыслы с главой семейства. Завтрак был послан нахуй. Впереди была школа.       Которая приняла его примерно такой же реакцией. Преподаватели были беспристрастны и безразличны, как им, впрочем, и полагается себя вести. «Плюсик за профессионализм.» Одноклассники — удивлены и шокированы — вполне себе тоже предсказуемая реакция. Ещё была третья категория, гордо шедшая под знамёнами Генри Бауэрса, — она тоже была предсказуемой, но всё-таки заслуживала только минусы по личной шкале Ричи Тозиера.       — О, смотрите, у четырехглазого лопается сердечко от неразделённой любви, — проулюлюкал Бауэрс, тыкая локтями своих друзей, — какая тра-а-агедия.       Его дружки, быстро окинув лицо проходящего рядом Ричи сканирующим взглядом, смекнули, что к чему, и загоготали. Заглушили своим смехом весь школьный коридор, привлекая этим небывалое количество внимания не только у группок шкетов, как они сами, но и у старшеклассников. Некоторые отдыхавшие и готовившиеся к урокам понятливо ухмылялись, другие с облегчением проводили руками по своему лицу, остальные с таким же облегчением взирали на свои половинки, кто-то, конечно, хихикал — как же без этого. Ричи Тозиер посчитал всё это отвратным, а его язык посчитал, что теперь они не могут просто пройти мимо:       — А у тебя скоро полопаются яйц… — Билли, сопровождавший его до класса, закрыл рот Ричи одним ловким и быстрым движением руки, привлекая его всего к себе, буквально прибивая к своей груди.       — Н-не надо, Рич-ч-чи. Сегодня б-без др-рак.       Послышалось чьё-то язвительное ‚педики‘, Тозиер вывернулся из хватки, отфыркиваясь. Спорить он не собирался — Большой Билл был прав (как всегда, чёрт возьми) — только получить по зубам ему сегодня не хватало, и без того тошно. К счастью, Бауэрс отвлёкся на что-то более интересное, чем «чертырехглазый-пидор-Ричи», иначе даже то, что уже успело вылететь изо рта Тозиера, принесло бы ему несколько хороших тумаков. Просто иногда его рот жил своей жизнью, изо всех сил игнорируя здравый смысл. Обычно это приносило ему одни неприятности. Все качества его личности приносили ему одни неприятности, если быть честными. «Пора бы уже смириться.»       — Т-т-т-ты…       — Не стоит, — быстро прервал его Ричи, смекнув, что столько заиканий на одно местоимение может означать только очень щекотливую тему разговора. — Я в полном порядке.       В том самом порядке, в котором может быть маленький мальчик, неожиданно узнавший о себе пренеприятнейшую тайну. Тайну, которая может отворотить от него всех имеющихся друзей и семью. «Господи, и семью.» Которая может поставить на всей его дальнейшей жизни огромный, как его собственный член, крест. П е д и к. Влюблённый в лучшего друга, в почти что брата — с кем была совершена клятва на крови. В того, который не поймёт, который в любом случае побоится и испугается. Это было так жалко. Ричи знал, что чем больше шрам на лице, тем вероятнее, что человек, получивший его, грёбаный однолюб. Шрамы не были типичным явлением, они были редкими и удивительными (особенно такой, как у него), как шестой палец на руке, вроде ты понимаешь, что, да, бывает и такое, но увидеть воочию — совершенно неожиданно. Ричи считал, что шрамы от неразделенной настоящей и сильной любви так же нечасты, как и сама эта херова любовь. По сути, она тоже не валяется на дороге и не встречается каждому обдолбанному психу.        Ричи с силой сжал лямку портфеля, опуская голову, грудь снова пронзило — «ну почему именно я?» — тёплое отчаяние. Холодное бессилие. Хотелось позорно разрыдаться. Запереться в кабинке туалета и кричать в голос от этой ебучей несправедливости. В гортани встал ком, похожий на мокроту — слизкую и зелёную, ком не проглатывался и не изрыгался — тёрся о стенки, мешая дышать и говорить, помогая чувствовать себя ничтожеством. Почему именно с ним, почему это именно в нём? Что-то настолько убийственно сильное, способное нанести физическое увечье. Проблема такого масштаба бывала на лице у одного из нескольких десятков тысяч людей.       «Ты звучишь, как убогая девчачья сопля, соберись, в самом-то деле. Можешь считать, что тебе невъебаться как повезло, типа, уникальный. Ага, не такой, как все.»       — Просто ночью, ты не поверишь, — голос звучал тускло, Ричи врезал себе мысленную пощёчину, против воли оживляясь, — ночью на меня упало невидимое инопланетное дерьмо.       Денбро одарил его нахмуренными бровями и скептически поджатыми губами. Вся его мимика кричала о том, что он не желает слушать выдуманные истории про говно и ему очень жаль… просто очень жаль, что в жизни Ричи всё так сложилось. Если бы это была не середина недели, то всё хоть как-то можно было бы обыграть. Но когда ты вчера был красив, как огурчик в лучах восходящего солнца, а сегодня пришел со шрамом, которому на вид несколько лет — это странно, это не объяснить обычным падением с велосипеда. «Можно было наплести что-нибудь про временную дыру в пространстве, а что?» Ричи не желал замечать это Билловское проявление слабости по отношению к нему самому и продолжал тараторить, не давая себе замолкнуть ни на секунду до самого звонка:       — Оно пробило мне потолок и прилетело прямиком в нос. О, мой прекрасный арийский нос, — драматично воскликнул он, возведя руки к потолку. — Всю ночь пришлось отмываться и латать свое убежище, отмываться и латать, а еще вправлять нос, но твоя мамка хорошо с этим справилась, не переживай. Я почти как новенький, — он ослепительно улыбнулся. _______       Когда Клуб Неудачников встречается полным составом после занятий, Ричи понимает, что каждый уже получил инструктаж по технике поведения в поле зрения Ричи Тозиера от Билла Денбро. В воздухе, помимо подгнивающего запаха листьев, явственно витает любопытство и неловкость. Если бы не тяжёлый взгляд признанного лидера, все бы уже забили на правила приличия и засыпали Ричи тоннами вопросов. Не заметить эти взгляды исподтишка смог бы только обдолбанный слепой, ушедший в оргазменную нирвану. К сожалению Ричи, он не находился в оргазменной нирване. И он даже не был обдолбанным. И последний оплот — он не слепой, чёрт возьми. Конечно, всё это понятно, они дети, да он и сам бы скорее всего не вытерпел, если бы рядом с ним происходило что-то такое из ряда вон.       На секунду Ричи представляет, что было бы с его сердцем, если бы с таким же шрамом пришёл Эдди Каспбрак — он бы точно не выдержал и вытряс бы из него всю информацию о его блядской любви. Зачем? Например, чтобы… попытаться сделать его любовь взаимной? Ричи знал, что шрамы могут затянуться. Он считал, что они должны затягиваться. А еще он знал, что девчонку можно «заразить» чувством, как два пальца обоссать. Жаль, что Эдди совсем не похож на девчонку.       Конечно в их компании есть еще старый добрый Бен, у которого тоже был шрам — пардон, до сих пор есть шрам, куда ж ему деться, — подарок от Беверли, так сказать. Да, у него тоже шрам. С ноготь на мизинце. На виске. У линии роста волос. Почти выцветший. На самом деле, ребята отнеслись к нему скептически. Но дело не в этом. Даже если всё так, как Бен рассказывает — это все равно не идёт ни в какое сравнение. Ричи бы пошутил про любовь размером с член карлика, но… Лучше бы у него тоже была любовь размером с член карлика в невставшем состоянии. А ещё лучше бы было, чтобы об этом никто не знал, даже он сам. И никто не видел. Даже он сам. Ричи помнил, как удивился тому, каким образом Бен умудрился заметить это маленькое любовное недоразумение на правом виске. И как он с гордостью (?) показал его и рассказал его историю, так сказать. Да, краснел и смущался, но очевидно, что просто не мог держать это в себе, не хотел держать это в себе, после того, как Беверли покинула их.       А Ричи мог. С ним, как раз-таки, было всё с точностью до наоборот — он не смог бы заставить себя кому-то об этом рассказать — так ему казалось. Слишком унизительно. Слишком лично. Слишком похоже на отчаяние. «Слезливое отчаяние жалкого пидораса», — сказал Ричи сам себе, усмехнувшись.       Бен был глупцом, если не понимал, как же на самом деле ему повезло, что всего лишь висок и всего лишь с ноготь. Ричи думал обо всём этом, скользя ничего не значащим взглядом по разнопёрой компании парней-неудачников. Как бы он ни пытался быть прежним весёлым и ярким «балаболом», у него не получалось — голос был вялым, шутки и того хуже, спина сутулилась так, будто на нем был портфель с несколькими килограммами кирпича, а настроение валялось где-то в канализационных подземельях. Поэтому он просто слушал типичные подростково-мальчишечьи разговоры, не встревая со своими пятью центами хоть раз в жизни. Всё шло как надо.       «Почти».       На секунду Ричи думает, что всё-таки стал соском. Он украдкой осматривает себя, убеждается, что всё пучком, и интуитивно злится. Ненароком раздражается из-за неуместного внимания того, кто ни при каких обстоятельствах вообще не должен обращать на него свои глазища, отвлекаясь от общей беседы. Это сродни пытке, наказанию, небесной каре — всё, что угодно, только не нормальная жизнь. Ричи убеждается в том, что он определённо не стал никаким соском. Тогда как объяснить этот непередаваемый взгляд Эдди с примесью удивления, страха и неуверенности. Весь его вид был полон скрытой уязвимостью: этот приоткрытый рот, когда он выдыхает тёплый воздух на свои ладони, брови, чуть приподнятые и насупленные одновременно, шарф, который он теребит все время, то натягивая его на нос, то небрежно отдергивая от шеи вообще. И эти глаза, которые невозможно игнорировать, и которые Эдди никак не мог держать при себе. Астматик уж получил несколько тычков от Билла, но они, к сожалею, не возымели должного эффекта. «Что ж, придётся действовать самому.»       — Ты не найдешь на моём лице честь своей мамашки, Эдс, можешь не стараться, — Ричи растягивает губы в безобразно широкую улыбку, — кончай уже пялиться.       Эдди не отвечает — если он и остался недоволен шуткой, то просто проглотил своё возмущение молча. Он копошится в кармане куртки и достаёт свой ингалятор, делает несколько спешных глотков воздуха, не отводя глаз. Когда они впервые встретились сегодня утром, Эдди сделал точно так же — замер и с каким-то паническим отупением на лице, которое появляется у него при небольших приступах астмы, принялся судорожно доставать свой ингалятор. Ричи был даже польщён и, естественно, не ответил ни на один его вопрос. Хотя, должен был: лучшие друзья, как-никак, а это звание приносит и некоторые обязательства. «Но извини, Эдс, не в этот раз.» Ричи отворачивается, кривя губы, он думает, что сейчас разговор, который затих при реплике Ричи, между Стэном, Майком и Беном вернётся в привычное русло, но нет. Он ошибается и наблюдает, как дамбу под названием «Эдди Каспбрак» эпично прорывает.       — Почему ты не скажешь, кто это, — резко выкрикнул Эдди. — Неужели это такая уж великая тайна, Ричи? Что в этом такого, что я — твой друг, на секундочку, если ты вдруг забыл — хочу знать, что происходит в твоей жизни? Объясни мне!       «Ну всё, — уныло думает Ричи, смотря как Майк, намеревавшийся что-то сказать, спешно щёлкает челюстями, — понеслась душа в Рай.»       — Эд-ди.       «В бой н-н-неуверенно вступает Билл Денбро, о, что же будет дальше?», — мысленно кричит Ричи, смотря на ребят из-под полуопущенных ресниц, в груди растёт интерес.       — Нет, Билл, не смей затыкать меня! Я просто хочу понять, что произошло. Ричи, между прочим, и твой друг тоже. Он наш друг, он друг каждого из вас! Неужели вам… — он запнулся, делая несколько громких, свистящих вдохов, — неужели вам совсем наплевать; абсолютно безразлично то, что с ним происходит?       «Каспбрак переходит в наступление, все напряжены до предела, температура накаляется. Делаем ставки, господа, делаем ставки!»       — Эдди, тихо, никому не наплевать, — Стэнли примирительно поднял вверх ладони. — Просто Билли прав, Ричи расскажет нам всё тогда, когда будет готов. Ты же не собираешься вытаскивать из него информацию клещами?       — А если он никогда не будет готов? А? — Эдди вскочил с бревна, на котором сидел, сбрасывая ладонь Билла. — Что вы тогда будете делать? Говорить: «О, ну значит нам это знать и необязательно», — он попытался сымитировать слегка занудный голос Стэна.       «Так. Ну это уже перебор. Я сам делаю ставку на то, что Билл его заткнёт, у него всегда было чёткое понятие о личном пространстве.»        — Так, получается? Только вот нет, слышите, нет! Нам нужно это знать как раз таки в обязательном порядке. А если он… после сильного стресса у него могут развиться болезни сердца, ожирение, проблемы с пищеварением, аутоиммунные заболевания, проблемы со сном, экземы, не говоря уже о типичной депрессии! Вы вообще представляете, чем это может ему грозить?!       На каждое заболевание Эдди загибал пальцы и делал громкий, сиплый вздох. Бен поднял брови от изумления и приоткрыл рот, Стэн скривил губы и отвернулся. Ситуация принимала не самые приятные обороты. «Ну конечно, сейчас он заботится обо мне больше всех, Господь Бог, бля, ну ты серьёзно?» Ричи выпустил маленькое облачко пара, он надеялся на Билла, ибо слушать всё это было невыносимо. Эдди стоял и тяжело дышал, сжимая в одной руке ингалятор, в другой – болтающийся конец полосатого шарфа. Сейчас он представлял собой маленький клубок истерии и астмы — он то и дело начинал задыхаться и впрыскивал в себя спасительный кислород, переводил свои выпученные от возмущения глаза с одного на другого, но все молчали. По истечении нескольких секунд все взоры единогласно уперлись в Билла.       — Л-ладно. Ты пр-рав.       — Серьёзно?! — вскрикнул Ричи, он был по-настоящему ошеломлён, как будто получил удар под дых. — Такой подставы я от тебя не ожидал, Б-б-большой Б-билл.       — Ричи, успокойся, мы действительно волнуемся за тебя, — Бен сказал это робко и боязно, вынуждая Ричи затолкать обратно в своё нутро все грязные словечки, которые крутились у него на языке. Обижать Бена — себя не уважать. Ричи с силой сжал губы.       — В таком случае, развлекайтесь, — Ричи всплеснул руками и сделал шутливый поклон. — Можете обсосать все мои косточки, мне не жалко! Стройте предположения и гипотезы, но только БЕЗ МЕНЯ!       Он ловко пнул валяющийся в корнях дерева рюкзак и поймал в воздухе за ручку, сразу же накидывая на плечо. Этот трюк у него редко получался, и сейчас Ричи был полон злорадного удовлетворения, что смог поставить наконец-то точку в этом бесполезном споре и красиво уйти прямо в закат. «Ха.» Правда, далеко уйти ему все равно не дали. Меньше, чем через минуту, он услышал шорох травы и торопливые шаги. Он знал, что сейчас его развернут и продолжат втирать что-то раздражающее и унылое. Мгновение, пока он все ещё шёл в одиночестве, растянулось в несколько часов. Он нервно отдёрнул расстёгнутую куртку и глубоко дышал, пытаясь успокоить нервы в кратчайшие сроки. Встречный поток воздуха раздувал его кудряшки и щекотал шею, давал иллюзорно-приятное ощущение свободы. В нос забивался пряный запах стоптанной травы, листьев и осени. Ричи отметил, что это было прекрасно. А потом неожиданно стало ещё прекраснее. Его всё-таки развернули, но не грубо, как он предполагал, и не осыпая сразу потоком нелицеприятных слов, а мягко, как-то целомудренно нежно, заранее извиняясь. Ричи не успел даже моргнуть, как почувствовал руки, скользнувшие по его бокам под курткой.       Эдс, — подумал он восторжённо.       И тут же горечью разочарования по лбу: не Эдс, всего лишь Большой Билл. Их уважаемый заикающийся лидер, который крепко прижал его себе, утешающе проводя по лопаткам. Несколько первых мгновений этих объятий Ричи тупо моргал, хотел оттолкнуть его и возмутиться: «У меня есть член, Билл, что ты творишь». Его рот открылся, готовый в любую секунду выпустить залп красноречия. Но в носу предательски защипало, унизительный шмыг стал неожиданностью для обоих и разрезал последнее пространство между ними. Денбро зарылся пятерней в волосы Ричи и прижал его голову к своему плечу. Всё возмущение последнего испарилось, давая слезам право руководить балом. Эта поддержка оказалась для него чертовски своевременной. Она оказалась жизненно необходимой. Нужной.       — Не вспарывай себе сердце зря, Ричи, — прошептал Билл куда-то ему в макушку. — Все б-будет хорошо.       — Ты, — Ричи оглушительно всхлипнул, — почти не заикался, охренеть.       Он хотел рассмеяться и толкнуть Денбро в плечо, как бы говоря: «Да не ссы ты, всё со мной пучком», но «пучком» Ричи себя не чувствовал, скорее уж разбитой телегой, которую выкинули на помойку за ненадобностью. Телегой, которая испытывала жгучий стыд, которой были необходимы эти объятия сильнее, чем кислород. Ричи чувствовал, что его эмоциональное состояние дребезжало, как хрустальные кристаллы в люстре на потолке. Он рассыпался, а Билли подхватывал осколки своими руками и соединял их своим дыханием в ухо. Слёзы обжигали щёки, и Ричи пытался избавиться от них, зарываясь глубже в Биллов капюшон.       — Ты в-все р-равно к-красавч-чик, балабол.       — Ничто не вечно под луной, да, Большой Билл? — Ричи поднял голову, встречая серьезный взгляд Билла улыбкой. — Я уж было подумал, что исцелил тебя от твоей п-п-проблемы.       Ричи хихикнул, утерев мокрые дорожки ладонью, Билл стёр свою серьёзность ребяческим изгибом губ, несколько секунд они смотрели друг на друга — будто в первый раз; будто в последний. Ричи увидел, как солнце проваливается в серые глаза Денбро, проскальзывая меж зелёных вкраплений, подсвечивая их изнутри. Чёлка его мягко колыхалась, отбрасывая тень, но глаза продолжали сиять, излучая внутреннюю силу и красоту, дружескую поддержку и надёжность. Тозиер надеялся, что ему это лишь чудится из-за слёз и близорукости, но он не мог не признать тот факт, что это было поистине прекрасное зрелище. А потом они всё-таки разразились смехом, расцепляя объятия. Ричи делал это почти что с сожалением. Потому что «чёрт возьми, никогда не думал, что это так приятно — принимать чью-то помощь», на губах его играла благодарная улыбка. Денбро смотрел слегка смущённо, он стукнул Ричи по плечу в последнем жесте утешения и сделал шаг назад. И только после этого Тозиер заметил Эдди, стоящего в нескольких шагах от них. Он мысленно чертыхнулся и отчаянно покраснел, вспомнив свои слёзы. «Вот же…»       — Я провожу тебя до дома, — вызывающе сказал Эдди, заранее ожидая, что Ричи пошлёт его прогуляться в нутро чьей-нибудь мамаши. — И отказ не принимается, балабол.       Ричи не отреагировал, он все ещё не мог отойти от удушающей волны смущения. После объятий под его расстегнутой курткой было неуютно и холодно, теперь там скользили не руки, а вездесущий ветер. Кинув последний взгляд из-под чёлки на Билла, который небрежно махнул ему рукой и отвернулся, возвращаясь к компании, Ричи тоже развернулся, намереваясь-таки дойти до дома. Он устремил обеспокоенный взгляд на свои потёртые кеды. Эдди засеменил рядом, отбрасывая на них свою маленькую тень. Он то и дело присасывался к ингалятору, чем вызывал неосознанное чувство беспокойства у Ричи. «Это определённо будет очень долгая дорога, собачье дерьмо, бля.» Ричи хотел молчать. Эдди хотел вытрясти из него всё возможное и попутно покопаться во внутренностях, обнюхивая его нижнее белье. И Тозиеру оставалось только отсчитывать секунду до ещё одного взрыва его взбалмошного, но невероятно милого друга, он уже знал, что не сможет противостоять ему. Он засунул руки поглубже в карманы.       — Ты соизволишь что-нибудь сказать мне, Ричи.       «Ба-а-ам. Игра началась».       — Смотря что ты хочешь услышать, Эдс, если о приключениях моего члена в твоей мамашке, то извини, это строго конфиденциальная инф…       — Заткнись, Ричи, — Эдди схватил его за локоть, выдёргивая руку из тёплого убежища, тем самым вынуждая притормозить.       Каспбрак сделал шаг вперёд, оказываясь чуть впереди. «Это просто моральная давка какая-то». Тозиер отворотил голову, чтобы не встречаться с этими проворными глазами, преследующими его весь этот хуев-очень-долгий день. Вокруг них не было ни души, что было крайне странно в шестом часу вечера, вдалеке шумели машины, раздалась череда возмущённых гудков. Хватка на его локте пропала, и несколько секунд между ними стояла звенящая тишина, Ричи заволновался, потому что не слышал от Эдди даже вдохов, и, когда он уже собирался повернуться, Эдди заговорил.       — Мы же друзья, Ричи, — его голос ломался, как будто он готов был расплакаться. Но плакать должен был Ричи, не он. — Почему ты закрываешься? Что произошло?       — Только твоих слёз мне не хватало, принцесска, — устало протянул Ричи, поворачиваясь к самому главному в своей жизни человеку с чувством горечи и сожаления, он не хотел, чтобы Эдди страдал из-за него. — Давай без этого, я чертовски вымотался.       — Ты можешь облегчить жизнь нам обоим, если просто поговоришь со мной.       Ричи мрачно улыбнулся. Он представил себе на миллисекунду выражение лица Эдди, если он сейчас ему просто вывалит всё вот так, как на духу. Скорее всего, он бы начал задыхаться, может быть даже поперхнулся и шарахнулся. И как же он, интересно, заговорил бы после этого? Будет ли он также распыляться о дружбе, будет ли волноваться и говорить все эти вещи таким плаксивым девчачьим голосом, вынуждая сердце Ричи разрываться от жалости и… чего-то ещё — запретного и тёплого? «Омерзительно».       — «Просто поговоришь со мной», — передразнил его Ричи, кривя нос, отчего его очки слегка задрались, ограничивая обзор. — Ты хоть представляешь себе, как это непросто на самом деле? Ты хоть представляешь себе, что я могу не «облегчить нам жизнь», а прямо-таки наоборот — усложнить всё, нахрен, между нами!       Ричи вперил в своего друга возмущённый и озлобленный взгляд. Внутри него всё клокотало от этих вездесущих эмоций. В нём боролись между собой гнев, раздражение, сочувствие, обожание, обида. Он не знал, куда деться и спрятаться от самого себя. Он хотел, чтобы все мучения просто прекратились. Чтобы всё как-то разрешилось само собой. Он был в отчаянии. Потребовался глубокий вдох, но воздух как будто был полон пепла, лёгкие не желали раскрываться.       Погода портилась — небо постепенно заволакивали низкие серые облака, не предвещавшие ничего хорошего. Ричи думал, как выпутаться из всего этого поосторожнее, и как бы стырить ингалятор Каспбрака на секундочку. Он отчаянно всматривался в небо за спиной Эдди в поисках, наверное, ответов, как неожиданно ему в глаза бросился ослепительный луч солнца. Он выделил силуэт Эдса, создавая подобие нимба из его торчавших волосинок, завораживая Ричи. Одна секунда — и он остался светить где-то там, за толщей этой ваты. В голове мелькнул образ Билла, который ничего не спрашивал и не выпытывал, который просто подошёл и забрал боль Ричи одним касанием. Он позволил ему отпустить эту ситуацию и закрыть глаза на весь чёртов мир, — пусть это и длилось лишь мгновение. Да, это было мгновение, но Билли, как и этот луч, они никуда не делись, они светят ему, просто их не видно. Но они есть — где-то там эти серые глаза поддерживают его, Ричи был уверен. Он выдохнул, всё внутри как-то расслабилось, и решился.       «Ничего не разрешится само по себе. То, как быстро ты попадёшь домой, зависит только от тебя. То, как быстро разобьётся твое сердце, зависит только от реакции Эдди. В конце концов, я не могу стоять и мять тут свои яйца весь вечер, пора кончать.»       — Пора кончать, — повторил Ричи вслух свои мысли. Услышав раздраженный цок языка Эдди, он улыбнулся. «Да, я знаю, что надоел тебе со своими выражениями, осталось потерпеть всего чуть-чуть. Всего лишь блядскую пару минут, если я наконец-то рожу из себя это. Блять, Ричи, реально, давай быстрей!»       — Ладно, — сказал Тозиер, возвращая взгляд на лицо Эдди. — Ладно, ты хочешь услышать мою историю дохуя неразделённой любви, да? — тот неуверенно кивнул, чувствуя какой-то подвох.       — Как скажешь, Эдди-спагетти, как скажешь, — Ричи улыбнулся, чувствуя, что ему оставалось жить всего несколько минут. — Никакой истории нет, а вся паршивость этой ситуации в том, что я всего лишь влюблён в тебя.       Ричи смотрел на недоумевающее, медленно красневшее лицо Эдди и отчаянно сдерживал рвавшийся наружу истеричный смешок. «Это было ахуеть как легко, и чего ты боялся. Нет, это было ахуеть как нелегко и бояться стоит теперь.» Тишина затягивалась. Тозиер, терзаемый сомнением и призрачной поддержкой заики, медленно протянул руку к застывшему Эдсу — тот ошеломлённо не двигался, — аккуратно взял его за руку. Пальцы у обоих мелко подрагивали. Ричи был уверен, что это нервное, а ещё — что это страх, и он не мог решить, в каком они находятся соотношении. Сам он чувствовал себя напряжённой до предела струной, Эдди, судя по его виду, не отставал, а единственное различие было в том, что эта маленькая истеричка долго не продержится. И Ричи ждал его психоза, крика, может быть удара, он был не уверен в реакции, но точно знал, что что-то будет.       И оказался прав — ладонь Эдди крупно вздрогнула, и он отступил на шаг назад. Расстояние между ними здорово увеличилось, сцепленные руки натянулись. Каспбрак ошалело уставился на них и дёрнул на себя в попытке освободиться. «Это было предсказуемо. Ты знал, так что успокойся. Тихо.» Он сказал себе «Тихо и успокойся», но легче ему не стало, и сжимать пальцы Эдди он тоже не перестал. Пустая надежда харкалась кровью, на глазах выступили слёзы. Злые слёзы несправедливости. Шрам горел огнем. Каспбрак сделал ещё одну попытку освободиться, и в этот раз Ричи поддался. Поддался обречённо, сразу же ощущая, как его тело мелко дрожит, чувствуя мурашки, покрывшие всего его коркой отчаяния. Эдди заглядывал ему в глаза с мерзотным сожалением, изгибая свои потрясающие брови домиком, ресницы его колыхались как бабочки, зажатые в кулаке. Ричи хотелось блевать.       Усилием воли Тозиер заставил себя псевдо-беззаботно повернуть голову вбок в поисках чего угодно — дерево, листок, говно в траве, вон муха летает, там палка какая-то сгнившая, может под ней мышь разлагается. Что угодно, лишь бы подальше от этих огромных луж-глаз его друга, которые просто кричали: «Не может быть, Ричи, как же так?».       «Действительно, как же так, Ричи. Просто представь, что мы просто разговариваем об уроках, как и всегда, с моим сердцем всё в порядке, и я жив». Он покачивался с пятки на носок некоторое время, а потом обошёл Эдди и продолжил свой раннее намеченный маршрут. «Вдохнуть и не-ды-ша-ть.» Щека была закушена до предела, реальная боль помогала справиться с иллюзорной. Очки не помогали, Ричи шёл вслепую, повторяя про себя отчего-то херов биллов стишок, имитируя заикание: «Он с-стукнул кулаком об-б-б с-столб, к-к-кр…»       — Ричи, — этот окрик был такой отчаянный и надломленный, что слёзы, упрямо стоявшие в глазах Тозиера целую минуту, хлынули по щекам. Он хотел, чтобы Эдди дал ему немного времени, он хотел попытаться собрать себя.»…об с-столб, к-крича, что…» Тозиер закрыл глаза и опустил голову, услышал ещё один окрик, а потом почувствовал холодную ладонь у себя на шее.       — Ричи, — ломанный шёпот, заставляющий слёзы течь с ещё большей силой — »…что п-призрак в-вновь п…», — Ричи, прости меня…       Каспбрак взялся обоими руками за оправу очков Ричи и поднял их выше, всматриваясь в расплывчато-карие колодцы глаз. Он привстал на носочки, перенося вес на плечи Тозиера, и едва ощутимо коснулся губами одного конца шрама, тут же дёрнувшись назад. «П-пришёл.»       — Я никогда не смогу сделать так, чтобы этот шрам исчез с твоего лица,       (потому что я тебя не люблю)       извини.