Не вспарывай сердце зря..

      Спустя 3 года.       Билл Денбро выбирался из дома, когда стрелка часов едва ли достигала полудня. Для всего мира это было именно едва ли, конкретно для него — слишком. Он был сонный и взъерошенный, с небольшими, но достаточно выделяющимися на бледном лице подглазинами от недосыпа, и в какой-то неопознанной старой футболке, которую увидел в ванной комнате на батарее и наспех нацепил, даже не уверенный, что это именно его футболка, не уверенный, что её можно носить, что она не висела там просто в качестве тряпки. Это утро было полным отстоем для Билла Денбро. Он заставил себя встать с кровати только тогда, когда совесть уже вовсю билась в эпилептическом припадке; было стыдно, что ему придётся всех задержать, но вместе с тем было просто до невозможности тягостно подниматься — песок под веками, дубовые мышцы, непрекращающийся стук в правом виске — Билл ощущал себя макарониной в мусорке, которую местами поклевали птицы.        Схождение со второго этажа по лестнице всегда было маленькой гонкой для Билла — в это утро один взгляд на неё вызывал острый приступ желания запереться в своей комнате на вечность. Запах тостов и кофе, доносившийся с кухни, неимоверно соблазнял, но они с компанией Неудачников договорились пойти на карьер, так что пришлось пройти мимо, на ходу пожелав матери доброго утра. И перед тем, как хлопнуть дверью и окончательно оторвать себя от мыслей о сне и еде, он бросил быстрый взгляд на часы, стоявшие в гостиной, окончательно убеждаясь в том, что уже безнадёжно опоздал.       Пока Билл шёл до отцовского гаража, то честно намеревался сразу же сесть на Сильвер и буквально долететь до места встречи с друзьями, но… вот он уже миновал несколько кварталов самым неспешным шагом из всего своего арсенала шагов, думая о том, что небесное светило сегодня явно намеревалось сжечь все население Дерри. Июль искрился солнцем, и прогноз погоды не врал — жара была поистине аномальной; хотя на ночь синоптики отчего-то советовали закрывать окна поплотнее из-за возможного северного ветра. Билл думал, что это чушь. Днём жара, а ночью заморозки? Он находил это сомнительным; он вообще находил сомнительным всё, что говорили по радио.       Остановившись перед горкой, он сложил козырьком свободную от Сильвера руку. Где-то там, впереди и вниз по склону, его должны были поджидать друзья, и Билл недовольно хмурил брови, потому что никак не мог разглядеть эту наверняка шумную компанию. Он надеялся, что они его всё ещё ждали, хотя он прилично задержался — его планы по быстрой езде как-то не реализовались — вялость никак не хотела выпускать его из своих объятий. Билл шёл и представлял, как встанет на велосипед — ехать сидя на Сильвере было просто невозможно, — напряжёт ноги, заставит мышцы перекатываться, разгоняя кровь; представил скрип, который Сильвер будет издавать несколько долгих секунд при разгоне, как дыхание на секунду собьётся, а ветер будет всё быстрее и быстрее раздувать его волосы, норовя сдуть их прямо в нос, и в глаз, и в рот — придётся отплевываться и бесконечно крутить педали, разгоняясь и разгоняясь. Он представлял это и шёл, еле волоча ноги.       И это было крайне нетипично для Билла Денбро.       Ладони, державшие металлический руль Сильвера, вспотели, и Билл вытер их об шорты, перед тем, как решился наконец-то оседлать своего мустанга — всё его тело яро сопротивлялось, но мысленный аргумент о том, что не нужно тратить никаких сил, чтобы съехать с горки, был успешно принят. Билл встал на педали, ловя солнце ресницами, сразу же начиная движение. Глаза его были какие-то мутные, самочувствие какое-то херовое, а началось все ночью. Той самой ясной и тёплой ночью, когда окна открывались нараспашку, в спальню заглядывала округлая, нарастающая луна, а тюль мягко раздувался, создавая слабые тени на противоположной стене. Той редкой ночью, когда часы замедляли свой бег, а ненасытная, оборзевшая бессонница укладывалась рядом.       Ему снилась Беверли. Прекрасная солнечная Беверли, с рыжими вихрями волос, переливающимися и мерцающими, когда на них попадал свет; с прелестнейшим изгибом верхней губы, которая становилась ещё шире при её улыбке, будто поглощая объём нижней; с этим невероятным кончиком носа, всегда вздёрнутого, как и она сама. Беверли, всегда тянущаяся вверх. Выше к хорошему настроению. Выше их всех и выше Дерри. Прямо к солнцу. Билл проснулся очень мягко — открыл глаза так, будто просто моргнул, набрал лёгкими воздух так, будто зачерпнул свежей воды, сердце ныло так, будто от него оторвали кусок. Он лежал и смотрел в потолок, переполненный чувствами, не до конца понимающий, что вообще произошло и где он. И где Беверли. Почему она не с ним и не рядом. Ведь он мог поклясться, что её руки только что скользили по его щекам. Скользили так же, как когда она его… «Что?». Билл представлял эту дрожь её руки, нечто, что она размазывает по его щеке, эту улыбку, коснувшуюся его губ — представлял, но не помнил.       «Это вообще было или я просто придумываю?»       Билл старался до самого рассвета, но так и смог воспроизвести её лицо в памяти. Не мог вспомнить, когда у неё день рождения, какого цвета её глаза, хотя смотрел в них тысячи раз. Конечно, всё можно было спихнуть на время — прошло ведь уже чуть более трёх лет, но… На душе было тоскливо и пасмурно, а прозрачное небо только прибавляло уныния в общую картину его состояния. Потому что Билл ничего не мог понять. То есть — вообще. Мелькало что-то неуловимо прекрасное, что-то доброе и светлое. Теплое. Его сон — он по-настоящему согревал, и он был радостным, спокойным, уютным. Билл мог бы подобрать еще добрую сотню синонимов, но это было бы столь же бесполезно, как заставить маму отпустить наконец призрак Джорджи, отдать его старые вещи в благотворительные фонды, переклеить обои, оформить комнату не как «место скорби и траура», а как приятное воспоминание о маленьком ребёнке, которого все слишком сильно любили. Напрасно, потому что ни одно чертово слово английского языка, не могло передать всю ту гамму эмоций, которую ощутил Билл, проснувшись темной звёздной ночью с туманом в голове и именем Беверли на языке.       Сон его оставался за плотной завесой. Билл не мог сказать ничего о том, что конкретно ему снилось. Был образ Беверли и было солнечно — прямо как сейчас, и было лето — прямо как сейчас, были чувства — прямо как сейчас, только наоборот, и больше не было ничего. Глухая пустота, амнезия, полное равнодушие памяти на эти метания мальчишки. Из-за всего этого кома чувств, усилий вспомнить, попыток уснуть и вернуться в сон, в котором было так волшебно, Билл был просто уверен, что там была настоящая сказка, — из-за всего этого пришла она — бессонница, пришла она — головная боль. Невыносимая резь в глазах, гул в ушах, вялость, апатия, леность и желание впасть в кому, лишь бы только никогда — никогда — не просыпаться и не уходить из того сна.       И всё это было нетипично для Билла Денбро.       Ему казалось, что кто-то — Нечто — просто блокирует Беверли. Что он — Оно — не даёт ему вспомнить её как следует, прорисовать черты её лица в голове. Всю ночь Билл ворочался, а в награду ему были лишь маленькие мелькавшие ошмётки: кажется, она постоянно с недовольством поправляла волосы — «почему?», и как-то прочитала ему какое-то стихотворение, несколько секунд ему казалось, что он слышал у себя в голове отзвуки её смеха, но всё это было очень тускло, будто заляпанное стекло, которое к тому же было заплёвано, ещё и покрыто толстенным слоём пыли. Билл никак не мог его очистить. Оно вырывало память о ней с аккуратностью хирурга; так, что он даже не догадался бы о пропаже, если бы не этот сон…       У Билла сбилось дыхание от внезапной догадки — «если бы не этот сон, вспомнил бы он о ней вообще?» Его пробила дрожь ужаса, едва он представил, что мог забыть её навсегда.       Горка постепенно ровнялась. Сильвер отбрасывал бледные, как смех Беверли, блики; городские зелёные насаждения, что были по правую сторону от Билла, смазывались, хотя он старался контролировать скорость, не позволяя своему старичку разгоняться на полную мощь. Билл ловил встречный, едва ли прохладный, ветер и никак не хотел представлять, сколько ещё ехать до карьера. Эти лесные заросшие тропинки, на которые нужно взбираться под хриплые, уставшие вдохи Эдди, слушая, как в итоге он говорит: «Ну всё, ребят, мне нужно отдохнуть», а Ричи непременно ответит ему, что он сраный задохлик, и им придётся бросить его тут на съедение кабанам, — так было всегда, так будет и сейчас. Будут буераки и камни, змеистые корни деревьев, звонкий щебет птиц, и Стэнли, останавливающийся всякий раз, когда очередная птаха оказывалась в поле его зрения. Билл не хотел представлять, сколько ещё придётся крутить педали туда и сколько обратно, но делал это, и хандра, несмотря ни на что, медленно отступала. Потому что компания Лузеров была чуть ли не единственной его отдушиной. Даже предстоящее нытьё Эдди было настолько привычным, что ехать туда без него было бы совсем не так. Ехать без кого бы то ни было из его друзей — было бы совсем не так.       «А ещё на карьере можно будет подремать, да», — мечтательно представил Билли, слабо улыбаясь.       В глаза ему бросился велосипед Стэна, культурно стоявший на ножке у тротуара в сотне метров впереди. Билл позволил Сильверу ещё немного катиться по инерции, а потом резко крутанул руль, меняя направление. Он обогнул дугой чужой велосипед, чуть подпрыгнул на бордюре и сразу же заметил Неудачников, развалившихся под скоплением тонких ветвистых деревьев. Все остальные транспортные средства валялись то тут, то там, вынуждая Билла маневрировать. Послышались напускные вздохи облегчения и реплики типа: «Ну наконец-то, сколько можно», Билл смущённо улыбался. Волнение, ворочавшееся в его груди, схлынуло — друзья ждали его.       Ему определённо стало лучше.       — Надеюсь, всё это время ты провёл в кровати с первой красоткой Америки, иначе — тебе нет оправдания, Большой Билл, — в своей привычной манере произнёс Ричи, поднимаясь с травы.       Солнечный зайчик от его линз прицельно попал Биллу прямо в глаз, заставляя того сощуриться. Он поочередно поздоровался со всеми и, неловко ероша волосы на затылке, оправдывался в том, что «н-нет, нич-чего не случилось, п-п-просто проспал, ой, д-да пошли вы». И пока парни потягивались и разминались от долгого сидения на твёрдой земле, Билл думал, что зря не торопился — только сейчас он почувствовал кислород, наполняющий его лёгкие. _____       День полетел. Дорога до карьера заняла даже больше времени, чем обычно, потому что Майк нежданно-негаданно огорошил всех предложением не просто искупаться и поваляться в травке, перекусывая тем небольшим запасом продуктов, который собирался в основном общими усилиями — так было всегда, но ещё и развести небольшой костёр для веселья и прикупить алкоголь. «Гулять так гулять», — сказал он, не отрываясь от дороги. Притом это было произнесено так буднично, как будто это было их нормой, — бесконечно пьющие малолетки. И как будто они и так не проводили на улице все время вместе, сбегая от домашних обязанностей каждый божий день.       Пять велосипедов уже приближались к выезду из города, когда Майк выкинул им на раздумье эту идею, заставляя всех недоумённо притормозить.       — А-л-лког-голь? — удивлённо переспросил Билл, останавливаясь, но не слезая с Сильвера. У Билла были не самые приятные воспоминания об употреблении алкоголя, и он был, откровенно говоря, очень не уверен в разумности этой затеи, ведь раньше все их попойки — его казусы — случались у кого-то дома, а не на природе в дали от города.       Остальные последовали примеру Билла и тоже встали. Немного помолчали, переглядываясь, будто мысленно спрашивая: «Ну что, какие у кого мысли по этому поводу?». Хотя именно повода у них и не было, это-то и сбивало Билла с толку больше всего. До этого они несколько раз уже напивались на днях рождения друг друга, и каждый раз был для Билла из разряда «лучше бы этого не было в моей жизни никогда». Он был полностью разочарован этой своей полной неспособностью контролировать поглощение спиртного, а ещё неспособностью организма его переваривать. Но сегодня дело было даже не в этом. Нет, просто он вообще не был настроен на такое времяпрепровождение. Хотя тонким шёпотом всё-таки осторожно спрашивал сам себя: «А может, выпить в компании друзей в середине лета под жаром костра — это именно то, что мне сейчас нужно?»       — Ну, а почему бы и нет? — пожал плечами Майк. — Мы на каникулах, Бауэрс в очередной раз загремел в психушку, пусть и ненадолго, но нас никто больше не достаёт, и нам всего по шестнадцать лет. Думаю, кто-нибудь да продаст нам алкоголь, чтобы мы немного расслабились и отдохнули. По крайней мере, можно просто попытаться.       — Бухич на природе, — медленно произнёс Ричи, наворачивая круги около остановившейся в недоумении компании ребят, — а что? Я за.       Скрип его педалей был единственным звуком, раздававшимся между ними. То, что Ричи был за любой кипиш, Биллу было ясно и без его комментария, куда непредсказуемее было мнение остальных. «Расслабиться и отдохнуть», — повторил про себя Билл. Именно этого ему не хватало, когда он каждый вечер проходил мимо комнаты брата в свою, чтобы зачитываться тоннами фантастики, уплывая в другие миры, или марать бумагу в поисках чего-то стоящего — идеи иногда находили его, самым сложным оставалось грамотно их подать. Но не был уверен в том, что алкоголь как-то поможет ему отпустить этот груз тяжёлых мыслей. Но ещё больше он не был уверен в том, что они смогут вернуться обратно без приключений, если надерутся там как следует. Это всё могло привести совсем не к тому, ради чего задумывалось. Денбро нахмурил брови и напряжённо думал: «Стоит ли эта затея реализации, или нужно просто следовать намеченному ранее плану по мирному, но, да, короткому и тихому отдыху?». Он переводил взгляд с одного Неудачника на другого, предсказывая их возможные решения, а также оценивая всю ситуацию в целом.       Шестерёнки крутились.       У них были бутерброды Стэнли, печенье и ещё какие-то сладости Эдди, Ричи всегда брал с собой пачку чипсов (которую практически всегда съедал самостоятельно), также была вода. Всё это ставилось против идеи с выпивкой и костром. Конечно, второе было очень заманчиво, но если будет костёр, то точно вечером. Следовательно, нужно что-то повесомее в плане покушать — покупка сосисок, и хлеба, и зефира, и ещё нескольких пачек чипсов — вопрос денег вставал ребром. Помимо этого им определённо нужна была теплая одежда, если верить, конечно, прогнозу погоды.       Билл обернулся и с недоумением обнаружил зажатую в багажнике толстовку, — он точно не брал её специально, так что, скорее всего, она хранилась там уже давно. Он бегло осмотрел остальных: из рюкзака Майка торчал рукав ветровки, ну, а Стэн и Эдди по определению брали с собой что-то тёплое, если не знали, когда смогут вернуться домой. Значит, самый «голый» был Ричи — самый «голый», незамарачивающийся и беспечный. «Как обычно.» Билл подумал, что вполне может быть, что Майки придумал это все заранее, раз подготовил одежду, и, возможно, — скорее всего — он даже точно знает, где им продадут алкоголь.       Решился бы он предложить это раньше, им всем не пришлось бы прокатываться обратно до города… Откашлявшийся Эдди прервал ход его мыслей:       — Моя мама уехала к сестре в соседний штат как раз пару часов назад, — он явно метался между «слушаться маму» и «делать то, что хочется самому» и это отражалось на его волнующемся, покрасневшем лице, — и вернётся она только через 4 дня, так что, я думаю, что могу гулять до полуночи.       Билл кивнул, соглашаясь с его решением, и перевёл вопрошающий взгляд на Стэна. Тот задумчиво всматривался в редкие далёкие облака, привычно кривя губы, что выдавало его активную мозговую деятельность. Он всегда любил планы и порядок — чёткость во всём — и просто ненавидел такие непредвиденные ситуации, как эта. Сейчас Стэнли наверняка продумывал всевозможные варианты развития событий, как и Билл. И Денбро предположил, что с вероятностью в шестьдесят семь процентов Стэнли откажется. Он даже не знал точно, какое решение Стэна он хочет услышать.       С одной стороны, Биллу не хотелось этих заморочек с деньгами, закупками, тасканием всего этого на своём горбу, позднее возвращение; «а вдруг что-то случится?» Но с другой — заморочки были его прямой обязанностью. А с третьей, он вообще не был уверен в том, что ему на самом деле «не хотелось». Внутри него нередко появлялся блок «мне не должно хотеться этого» — причин на то было много, а ноги почти каждой из них были в его семье и в ответственности, которая ложилась на его плечи, когда его начинали считать лидером. Но эта ноша Главного не должна была влиять на его собственные желания, также Билл допускал вероятность того, что лишь возможно он сам только и ждёт повода, чтобы загрузить свой разум чем-то сторонним. И Майки был прав. Вероятно, им всем была нужна эта «стоп-пауза» — у каждого из них всегда была куча проблем в голове; все подростки были несчастны по определению и всем были нужны такие спонтанные отпуска без повода и цели. Просто бухич ради бухича.       — А что по деньгам? — сухо спросил Стэн, вздёрнув тонкую бровь.       Несколько секунд никто не двигался, а потом все Неудачники разом закопошились по карманам, вытаскивая всё, что было. Несколько долларов с мелочью от Ричи, несколько центов от Билла, Эдди был пуст, Майк также достал несколько смятых купюр. Их ладони образовали дырявый круг, полный мелочи и безнадёги — Стэн смотрел на это, заложив руки в карманы, не принимая участия в этой демонстрации своего добра. Билл подумал, что совсем не густо, но что-то они вполне могли бы позволить себе: дешёвое пиво, например, и пару пачек того и сего — «стоило ли ради этого затевать всё?» — Билл читал на лице Стэна ту же самую мысль: «Стоит ли овчинка выделки?»       Билл закусил губу и начал обирать свою мелочь обратно. Он не понимал, что именно сейчас помешало ему вдохнуть полной грудью: разочарование или облегчение.       — Тогда езжайте в магазин, — вынес свой вердикт Урис, вытаскивая из кармана кулак и вкладывая в полуопущенную руку Билла пятидолларовую купюру, — а я съезжу до дома и отпрошусь на ночевку к Эдди.       Денбро ошарашенно замер, смотря на бумажку в своей ладони. Пять долларов — это целое состояние, а если сложить со всей мелочёвкой, которую Неудачники наскребли по своим карманам… Ричи присвистнул, Билл мысленно его поддержал — им можно было разгуляться. Его посетило предчувствие чего-то хорошего — предвидение удачного вечера — и он улыбнулся. Билл стал уверен, что Стэн сможет отпроситься, не вызвав подозрений, и что Майк непременно знает того, кто продаст или купит им пиво, теперь уже гораздо лучшего качества, чем самое дешёвое. Он знал, что всё сложится как нельзя хорошо, но тем не менее что-то его гложило.       Беверли. Которую он чуть не потерял в лабиринтах своей памяти. Почему?       — Билл, — позвал его Майк, — у тебя не будет проблем с предками или тоже поедешь отпрашиваться?        Билл ответил, что всё будет окей. По поводу своих родителей он переживал меньше всего — мама ко всему относилась спокойно, а отец так и вовсе его порой не замечал. Даже если он придёт домой в три часа ночи, ужранный в стельку, то встретит лишь сонную тишину. «Спокойно», — объяснял себе Билли это состояние, боясь слова «равнодушно». Он старался не произносить его даже у себя в голове. Проще было считать, что его мама просто очень «понимающая» и «лояльная» ко всему, что обычно делают шестнадцатилетние подростки; которая относится «ровно» и к гулянкам, и к ночёвкам, и к пропуску завтрака, и к болезням; которая сама когда-то была молодой и которая знает, что бесконечный контроль ребёнка — это плохо, это шаг в неправильном направлении.        Проговаривать себе всё это было, как принять обезболивающее, но Билл не любил лекарства. Билл не любил ложь, и он прекрасно понимал, что любовь его родителей к нему умерла в далеком 1957 году. Частичка его самого тоже тогда умерла. И какая-то часть его души не могла простить родителей за то, что он справился с этим (он справился даже с большим), а они нет.       На сердце вязко потянуло обидой. Из года в год он пытался принять это как данность, мол, «д-да, кого-то л-любят, а у м-меня в семье в-се вот-т так вот об-бстоит. Это не их-х вина». Но проще было сказать и подумать, чем действительно убедить себя в этом, потому что где-то под кожей горело то, что «н-нет, они, чёрт их возьм-ми, в-виноваты в своей слабости». Билл гнал эти мысли, старался смириться с такими реалиями своей жизни. Да, он хлебал одиночество в собственном доме ведрами, и да, его родители были к нему равнодушны. Это было сложно принять, но видит Бог, он пытался с каждым днём всё усерднее. С каждым днём чувствуя всё большую пропасть между ними.       Рядом взвизгнули тормоза, и звонкий голос разбил стоявшую в голове Билла картинку безучастных к его жизни родителей.       — Ты, наверное, всю ночь за эти деньги работал, не жалко? — спросил Ричи Стэна, поднимая одной рукой очки, а второй имитируя сосание члена.       Билли моргнул. Он не засмеялся, но выдохнул носом чуть больше воздуха, чем обычно, оттягивая при этом один уголок рта. Камень, лежавший на его груди, упал — он не был одинок, рядом с Биллом была компания замечательных людей. Балабол всегда мог снизить градус напряжения где бы то ни было. Даже внутри Денбро. Взаимоотношения в семье снова отступили назад, в глубокую тень его подсознания. Сейчас это было не важно. Это было ненужным и лишним. Билл считал, что об этом вообще не стоит никогда думать, даже вскользь и случайно. О фактах не думают — их принимают.       — Придурок, — бросил Стэнли, разворачивая велосипед и уезжая по направлению к своему дому. Билл проводил его взглядом. Он надеялся, что их компания будет вместе всегда. Надеялся и был полон скользких сомнений. ______       — Ты сегодня какой-то притихший, Б-большой Билл, неужели ночка была настолько изматывающей, м? — сказал Ричи, поочередно поднимая то одну бровь, то другую.       Они вдвоём стояли в переулке около маленького продуктового. Майк привёл их сюда, рассказывая про старого знакомого его отца и сына этого знакомого, который сегодня работал там, любезно согласившись предоставить им увеселительные напитки. Эта информация была благополучно пропущена мимо ушей абсолютно всеми, и Майк просто ушёл вместе с кем-то-непонятно-кем в подсобку, оставив Ричи и Билла куковать на входе среди огромных мусорных баков. Эдди решил быстро съездить до дома, потому что забыл спрей от комаров, которых «вечером будет навалом, помяните моё слово, и если у кого-то начнется сыпь из-за их укусов, то сами будете виноваты», а Стэн всё ещё не вернулся.       Билл покачал головой, слабо улыбаясь. Ричи Тозиер был не просто придурком с языком без костей, он был очень внимательным и проницательным придурком. Билл это признавал, а ещё объяснял себе это тем, что Ричи, явно имеющий таланты чревовещателя, должен очень тонко улавливать других людей: их настроения, душевные метания, замечать особенности их характера, — мельчайшие черты, чтобы имитировать не только голоса, но и что-то личное, брать что-то от самого человека. Ричи умел читать людей, проникая в их суть, словно рентген. Да, для Билла это было легко объяснимо, но он всё равно каждый раз удивлялся этой способности. Особенности. Потому что тот умел не только подмечать то, что с кем-то из его друзей что-то не так, но ещё и умудрялся спрашивать это очень прозрачно. Кто-то мимопроходящий мог даже не понять, что Ричи не шутит, что он по-настоящему серьёзен, и что говорит на самом деле о серьёзных вещах. Но методом таких вот шуточных, казалось бы, вообще риторических, вопросов.       — Говори уже, Большой Билл. Хотя вряд ли я действительно хочу это слышать, — произнёс Ричи, облокачиваясь спиной о кирпичную стену.       Он так низко опустил голову, что Билл заволновался о том, не шлёпнутся ли его очки на бетон. Для них это, вероятно, будет последнее в жизни падение. Но они держались. И Билл держался тоже; он знал, что ещё не поздно отступиться и сказать, что Ричи ошибся, он вовсе ничем и не хочет с ним поделиться. Что вовсе и нет у него никаких таких подозрений — опять странных, опять поднимающих волну негодования и страха внутри. Он смотрел на скользящие — по миллиметрам — очки Ричи, видя в них себя. Это не они — он сейчас скользит куда-то в прошлое, утаскивая Тозиера за собой своими беспокойством и догадками.       — Ты п-п-помнишь Б-б-б-беверли? — тихо спросил Билл, с надеждой, непонятно какого рода, всматриваясь в дужки очков друга.       — Твоя рыжая любовь-то? — после паузы уточнил Ричи, сморщивая нос. — Конечно помню, а что, мучают влажные сны?       Ричи говорил безучастным, скучающим тоном. Так, как будто кто-то пересказывал ему старый, зачитанный до дыр комикс. «Ты не можешь сказать мне ничего нового о том выпуске, потому что я могу процитировать его весь. С указанием страниц и автора строк» — вот, что он мог произнести таким тоном. Билл смотрел на ехидную, саркастическую ухмылку, появившуюся после фразы про влажные сны, — она была почти что злой, и Билл никогда не продолжил бы этот разговор, если бы это был не Ричи, и если бы он не видел явный налёт фальши. Заика знал, что Ричи слушает его. И слышит. Денбро хотел договорить и высказать свои опасения. Он был даже не уверен в том, что чего-то опасается, просто… Ему хотелось поговорить.       Ричи слушать хотел не особо-то сильно, но он сам сделал первый шаг к этому разговору, видя, что Билла что-то гложет. И теперь старался не дать себе слабину, чтобы не отступить назад.       — Нет, просто… — Билл замолчал, подбирая слова и собирая свои мысли во что-то связное. — Просто я… м-мне каз-залось, что я заб-заб-бываю её.       Ричи пожевал губу — ухмылка его потухла так же быстро, как и появилась — и отвёл взгляд в сторону. До этого Ричи пытался хоть как-то шутить, чтобы не дать этому разговору повесить несколько булыжников на их грудные клетки. Но Билл понял, что попал в точку, что Ричи не нужно ничего больше объяснять, потому что он сам уже всё понял. «Понял даже раньше меня.» И этот жест, полный колебаний и раздумий — споров с самим собой — был сродни откровению, заставившему дыхание Билла сбиться. Ричи определённо был против чего бы то ни было, но он не собирался сопротивляться желанию их лидера опять ввязываться в какое-то дерьмо — а то, что это было именно оно, Ричи не сомневался. Когда-то давно Билл уже носил в себе нечто такое же — это и привело их к их страхам, заставило победить, но ненадолго.       Тозиер не хотел повторений чего-то подобного. Он чувствовал некую силу, которая толкала его мысли в нужном направлении, которая, как он предполагал, помогала им не забывать и помнить, но не желал повиноваться и тупо идти туда, куда его ведут. Или на что намекают. На самом деле, Ричи ещё не разобрался с тем, что это могло быть и что значило, но оно ему не нравилось. И он оказывал бы сопротивление до последнего, игнорируя всё, что кажется ему странным, если бы чувствовал это один, но Билл тоже зашевелился, и спрятать голову в песок не получилось.       — Хуй знает сколько дней назад я стоял в своей ванной. Было утро, и у меня чертовски болела голова, — голос Ричи был вымороженный, он смотрел в сторону, а Билл наоборот вперился в него — ловя каждую эмоцию и каждое слово, заранее чувствуя, что Ричи скажет что-то очень, очень важное. — Одной рукой я упёрся в зеркало и всматривался в своё лицо — в шрам, если быть точнее — он, кстати, нисколечко не изменился за это время. И несколько лет назад — три — я стоял точно так же. Стоял и смотрел на этот же шрам с одним лишь различием — тогда это было впервые, и думал… Думал много… Много о чем я тогда думал, на самом деле, о хуйне всякой, типа несправедливости и, ну, и так далее. И я вспомнил весь тот день от начала до конца за считанные секунды, вспомнил случайно и резко и каждую ебаную деталь, и каждую свою — даже самую незначительную — мысль за тот долгий день. И одна из них была о том, как же Бену повезло. Повезло в том, что от Беверли ему остался лишь крошечный, тусклый шрамишко, по сравнению с моим.       Ричи замолк, глаза его остекленело смотрели куда-то через дорогу. Билл понял, что тот опять переносится туда — в далекое тринадцатилетие; он и сам помнил (или вспомнил только что) тот день, тусклое осеннее солнце, маленькие листовые торнадо и слёзы друга, капающие ему на капюшон. Денбро проследил за тонким суставчатым пальцем Ричи, который медленно скользил по толстому рубцу, пересекающему его нос.       «Бен». Билл вспомнил, что у Бена тоже был шрам. Вспомнил, как он, весь раскрасневшийся, рассказывал о том, как полюбил когда-то Беверли и получил его.       «— Это было как щипок, — рассказывал Стог. — Будто тонкие ногти со спрятанными вовнутрь лезвиями клюнули меня в лоб.»       Это было сродни молнии — резкое и неожиданное, всколыхнувшее что-то из самых глубин. Билл представил молнию, сверкнувшую внутри него самого, он увидел пыль и глухую темноту, разрезанную надвое, из глубин которой на него смотрели два оранжевых глаза. Громом был весь их разговор, но молния сверкнула только сейчас. Билл пораженно раскрыл рот, понимая, о чём говорит Ричи.       «Мы забыли Бена, Господи.»       Несколько секунд он не дышал, переполненный этой мыслью, а потом дверь магазина оглушительно хлопнула, заставляя их обоих ощутимо вздрогнуть. Билл перевел всё ещё немного ошалелый взгляд на улыбающегося во все тридцать два зуба Майка. В руках у него был большой, провисающий под тяжестью груза внутри черный пакет. Ручки были опасно натянуты, и Майки аккуратно поставил его между ребятами. Бутылки звякнули.       — Парни? — спросил Майк, улыбка которого медленно гасла. — Что-то случилось?       Билл открыл рот, шумно втягивая воздух, он пытался что-то быстро сказать, но лишь беспомощно перевёл взгляд на Ричи, не нарочно задерживая дыхание. Денбро не был уверен, хочет ли рассказать обо всем этом странном провале в памяти остальным ребятам. Он думал, что сначала можно было бы разобраться во всем самому — «Самим, — напомнил он себе, — Ричи со мной», — чем наводить внезапный шорох во всей компании. Особенно не хотелось волновать Майка, который, кажется, просто мечтал о том, чтобы расслабиться под небольшим градусом у карьера в тени сосен и всё забыть. Ричи смотрел на заику выжидающе, а потом оттолкнулся от стены, вставая рядом.       — Билли боится, что у него аллергия на алкоголь, — он закинул руку на Денбро, привлекая того к себе. — Ты помнишь, как он блевал в прошлый раз? О-ой, умора, иногда перед сном как вспомнится это, так сразу на ха-ха пробирает, и всю охоту передернуть перед сном грядущим отбивает напрочь, я ебал.       Билл смотрел на Майка, который смотрел попеременно то на Билла, то и Ричи. Пауза была не то что бы просто неловкой, она была просто оглушительно ошарашенной. При том эта эмоция шла сразу от всех трёх парней. Денбро был, откровенно говоря, сбит этим странным выходом из ситуации в стиле Ричи, Майк так вообще растерялся и только часто моргал, остановив взгляд на руке Ричи, которая лежала на плече Билла, да и сам Ричи про себя уже кричал, что «Ты понес откровенную хуйню! Господь, блять, Бог, что лезет из твоего рта — из моего, мать его, рта?»       — Ни на что не намекаю, конечно. Но очень странно, что ты вспоминаешь блюющего Билла, когда хочешь подрочить, — сказал Майк, выходя из ступора и ухмыляясь. Он расстегнул рюкзак, чтобы спрятать алкоголь.       Ричи небрежно оттолкнул от себя Билла и издал возмущенный вопль, крича, что «Бля, ты слушал членами в ушах что ли, я наоборот не могу дрочить, когда в голове Билл!» Майк громко хохотнул, между ними завязалась шуточная драка — Ричи, наскочивший на него, был молниеносно схвачен за шею. Кричать он, в итоге, начал еще сильнее. Майки кулаком требушил волосы на его затылке, очки съехали набок, опять стремясь к асфальту, рубашка Ричи задралась, он отчаянно пытался вырваться, пока наконец-то со всего размаху не плюхнулся на спину. Майк дружелюбно поднял его практически сразу же, попутно впихивая не влезающие в его рюкзак продукты. Ричи недовольно насупился и принял пакет со степенью крайнего возмущения на лице.       Ненароком, конечно, но Балабол умудрился сделать это снова — внести спокойствие в душу Билла. Денбро смотрел на своих переругивающихся друзей, на взъерошенного Ричи и Майка, которого всё сегодняшнее утро не отпускала улыбка и, неожиданно для самого себя, засмеялся. ______       Многим позже Билл понял причину настолько высокого настроения Майка. Всё оказалось банальной банальностью — девушка. Из его, изначально скудных, но позже довольно живописных, описаний (градус творит чудеса) складывался образ нежный и чуткий, не лишённый тонкого чувства юмора и утончённого девичьего изящества. Майк рассказывал очень чинно, и все головы были обращены к нему, зачарованные этими меланхоличными, мечтательными описаниями. В них тонкой леской сквозило что-то настолько пронзительное, что Эдди открыл рот от завораживающего чувства светлой любви. Они сидели разрознённо, кого-то жар костра обволакивал полностью, кто-то предпочитал оставаться в прохладной тени, но Эдди был ближе всего. Глотающий каждое слово, с блестящими, широко раскрытыми глазами; с каждым новым витком монолога Майка в нём всё больше раскрывался бутон нежной зависти и ожидания. Он мечтал изо всех своих сил о том, что когда-то тоже встретится с чем-то таким.       Билл был многим спокойнее. Он многозначительно кивал, слушая задумчивое и улыбчивое повествование друга, и с каждой проведённой на карьере минутой меланхолия окутывала его всё сильнее. Он не желал сопротивляться этому кокону. Жар практически не доходил до его подтянутых к груди ног, спину холодила грубая кора дерева, на которое он откинулся, — мягкие мурашки прохлады он принимал почти что с благоговением. Тепло расслабило бы его ещё больше, и он отчаянно сторонился костра, из своей тени думая о черепахе и Ричи. Ни то, ни другое Билл не мог себе объяснить, оно просто вертелось — толстый зелёный панцирь, тёмные блестящие кудри, медленное моргание нижнего века, длинные редкие ресницы, болотные узорчатые щитки, россыпь коричневых веснушек — всё затягивалось круговоротом, смешивалось и вырывалось в сознание маленькими гейзерами.       Это было сродни медитации — свободного падения сознания, с одним лишь различием — тело было полностью расслабленным, да, но вот разум — он шевелился. Мысли шли непрекращающимся вагоном идей и воспоминаний: они перекликались и изменялись, взаимодополняли друг друга. Бесконтрольный процесс раздувания искр до тех пор, пока в чертогах разума не разгоралось целое кострище. Каждый мелькнувший образ был объемный и живой, наполненный смыслом.       В конце концов этот поэтический флёр с Билла был сбит тем же, кто его и запустил — Майки остановился, за его плечом маленьким полукругом сверкнула падающая звезда. Пьяно-расслабленный голос тёк и заполнял пробелы в разморённой компании друзей, отсутствие этого голоса заставляло мысли проясняться. Эдди громко выдохнул, преисполненный самых сладких мечтаний, и звук этот пронёсся как сигнал — ветер снова затрепал листья, впутываясь в волосы колтунами, костёр снова робко треснул, пережевывая наскоро собранный хворост, черепаха Билла уплыла, напоследок взмахнув многовековой лапой; тот моргнул. Взгляд его упёрся в Ричи.       В этот вечер Билл выпил ровно столько, чтобы оставаться в приятном умиротворенном состоянии глубокой задумчивости. Язык его отказывался произносить слова, живот его не бунтовал — Билли был максимально приближен к счастливому спокойствию. И, возможно, он был бы удовлетворен полностью, если бы не собственные глаза, то и дело натыкающиеся на Ричи Тозиера, тоскливость фигуры которого вызывала острый спазм в лёгких. Тоски такой пронзительной и неожиданной Биллу не доводилось видеть уже давно, хотелось отворотиться от настолько личного и запретного, но вопреки этому он смотрел на него вновь и вновь.       «Чтобы у Ричи да тоска?» — спросили бы остальные Неудачники, если бы это происходило в любой другой летний вечер. Но сегодня — сейчас — в каждом из них что-то колыхалось, пробуждённое рассказом Майка — образом воздушной, неизвестной девушки, светлой чистой влюблённости. Нежнейший воздушный шоколад, ватные многотонные облака, морской бриз — ассоциации, пронзавшие абсолютно всех.       Билл хотел разлепить свои покрывшиеся сухой плёнкой губы и позвать Ричи, заставить того отвлечься от бесконечного тёмного неба, в которое тот всматривался уже не первую минуту, отвлекаясь только на методичные глотки из бутылки. Но Билл не мог. Неистово проклинал себя, но не мог вымолвить ни словечка, даря лишь одинокий, наполненный мольбой взгляд. Он мысленно просил у кого-то помощи, сам не понимая чего именно хочет, но продолжал почти что молиться. Вязкая слюна была горькой, хотя он не курил весь день. Хотелось сплюнуть — не шевелиться, окрикнуть — стать немым, вдохнуть дым — выплюнуть лёгкие. Он был наполнен желаниями и опустошён, он чувствовал сострадание, которое разрывало его.       Ричи сморгнул звезды       (услышал его мольбы)       и посмотрел на Билла.       Пьяные галактики встретились, сердца обоих в унисон вздрогнули. Билл не мог себе ничего объяснить, но в этот момент что-то изменилось — стало важнее в сотню раз и потеряло всякий смысл. Его охватило оцепенение, он словно ушёл в глубокий транс, через толщу миров наблюдая — физически чувствуя — как собственная рука забирается в тяжелые кудри Ричи, как сам он проваливается в густую радужку прямо напротив собственных глаз, а потом голова Ричи на его плече, руки, оплетающие талию под расстегнутой рубашкой, и эмоции… Целая палитра бархатной нежности, тонна оттенков ласки и запах чужого тела, скользящий по гортани, щекотавший внутренности своей терпкостью. Билл потрясённо втянул вечерний воздух сквозь зубы, откашливаясь и выныривая в реальность. Видение было настолько смущающим, что он почувствовал жар, заливающий его щеки.       — Я рад, что у тебя чистое лицо, дружище, — хрипло произнес Стэнли, делая глоток пива из пластикового стаканчика.       Оба парня повернулись на голос. В последние секунды их зрительного с Ричи контакта Билл заметил, как тёмные глаза его друга растерянно расширяются, и Билл очень надеялся, что внезапная картинка привиделась не ему одному. Он не понимал как, каким образом и что это было, но надеялся, что если он и сходит с ума, то хотя бы не один.       Майки добродушно растягивал губы, отсалютовав Урису бутылкой. А потом отзеркалил этот жест по направлению к Ричи, встречая в ответ потерянный взгляд, это, впрочем, нисколько его не смутило, и он подарил еще одну ослепительную улыбку и ему. В итоге все глотнули спиртного, восприняв это как некий тост — «за любовь без шрамов, господа». Ричи сделал большой, растерянный глоток, мысленно пожелав всем удачи, а потом бодро заговорил.       — Надеюсь, что вы все не настолько лузеры, и я буду единственный из нашей компании, кто заглотил в этой жизни по самые гланды.       Майки ответил, что и у него в итоге всё обязательно наладится, Эдди виновато улыбнулся, встретившись с Ричи взглядом, и потупился. Компания стряхивала с себя туман, напущенный Хенлоном, и оживлялась. Снова послышались весёлые смешки, громкие глотки и шуршание пакетов; трое Неудачников перекинулись на обсуждение фильма «Команчерос», который должен был выйти на экраны уже осенью. Билл в спор о том, какой жанр преобладает — романтика или боевик — не вступал, куда более его заботил Ричи, который был «голый», который опять запрокинул голову, всматриваясь в миллиарды Галактик, который отсел от костра и которого очень явно перетряхивало при каждом порыве ветра.       Билл не знал, что делать, но что-то сделать он был просто обязан. После нескольких секунд колебаний, он решил снять свою толстовку, с целью запустить её Ричи прямо в лицо, чтобы тот допер своей тупой башкой о том, что нужно быть в тепле. Но не успел он взяться даже за собачку, как Тозиер уже поднялся, мягко спружинив ногами, отшвырнув пустую бутылку пива куда-то в кусты. Походка его была уверенной, но не сказать, что очень твёрдой и целенаправленной. Он как будто колебался между несколькими решениями, и Билл не мог понять, куда именно он идёт: то ли к костру, чтобы сесть около него, то ли к Майку, чтобы достать ещё бутылку, то ли к нему самому, неизвестно зачем. Последняя теория вызывала у Денбро толпу мурашек в желудке, он жадно поглощал каждое колебание Ричи. Хенлон стрельнул в Тозиера своими тёмными прищуренными глазами и протянул закупоренную бутылку и вертел с зефиром. Ричи приблизился и взял только пиво, продолжая путь…       «Ко мне».       Билл замер и удивлённо наблюдал за тем, как Ричи приближается. Как, не отрывая взгляд от носков своих кед, разворачивается к Биллу спиной и плюхается между его разведённых ног, опираясь на его колени. Послушался чпок открытой бутылки и шумный глоток. Через тонкую джинсовую ткань своих брюк Билли чувствовал, насколько холодным было тело Тозиера. А ещё он чувствовал волнение, прошибавшее его самого тонкими электрическими разрядами. Картинка странной близости с Ричи всё ещё стояла у него перед глазами, хотя, по сути, странной она ни разу не была — телесные контакты не были редкостью, особенно в качестве утешения или приободрения, или в шутливых драчливых захватах, они же были друзьями. Но дело не в этом — не совсем в этом. А в эмоциях — он видел скрытый подтекст всех этих действий — именно это смущало. Включался какой-то аварийный сигнал, мигавший кровавым красным «Стоп». В видении сквозила такая открытая нежность, какую он встречал только однажды, когда Беверли ещё была здесь, с ним.       Ричи, тем временем, не испытывал абсолютно никаких неудобств. Тоска, кажется, слегка отпустила его, и он стал почти самым обычным Ричи Тозиером, которого не волновали неловкие моменты, не задевало чьё-то неодобрение, и язык которого обычно не перестал генерировать шутки — он всегда был свободным и открытым, весёлым и шумным, но при этом всём… Билл был уверен, что при этом всём Ричи Тозиер являлся самым одиноким из всей их компании Неудачников. Да, он был одинок, но абсолютно не стеснялся этого, потому что не замечал. «В любом случае, у меня всегда есть я сам, — как-то сказал Ричи, смеясь. — И этот парень меня точно не подведёт.» Билл не знал, правда ли Ричи всё равно или он просто делает вид, но в любом случае все эти три года он выглядел хорошо. Билл вспоминал, как на следующий же день после тех слёз за школой Ричи просто пришёл таким же огурчиком, как и всегда — улыбка во всё лицо, шутки про мамок, списанное в туалете домашнее задание. Просто замял всю эту ситуацию, так ничего никому и не объяснив. Билл не лез к нему в душу, просто сказал, что в случае чего он всегда рядом и что он уверен, что шрам заживёт, Ричи тогда улыбался и кивал. И сейчас… Биллу было неловко за те слова.       Рука Денбро потянулась к лицу Ричи, повинуясь чему-то подсознательному. Пальцы накрыли шрам, сдвигая оправу очков. И да, Билл убедился в том, что ничего не изменилось — он был всё такой же рваный и большой, всё такой же нераздёленный ни с кем. Большой палец медленно скользил по нему, с силой надавливая, будто желая впечатать в тактильную память. Он успел добраться до переносицы, сильно задирая очки, прежде чем Тозиер мягко перехватил ладонь Билла и отвёл, сжимая его пальцы.       — Почему ты тогда сказал «зря»?       Безучастный тон, ледяные пальцы, дрожь холода, перескакивающая от одного к другому. Билл пытался понять о чём его спрашивают. «Зря что?» И не мог. Он понимал, что это вопрос прошлого, давно прошедшего и оставленного, мучивший Ричи, вероятно, уже несколько лет — «три». Так о чём же он? В памяти всплыла школа, пышный дуб за её территорией и густая тень, кричавший Эдди, а потом слёзы на капюшоне, солнце, светящее прямо в глаза, и собственный голос, шепчущий:       «Не вспарывай сердце з-зря».       — Потому что… эт-то неправильно, — медленно произнёс Билли. — Настоящ-щая любовь должна быть другой, а это п-просто б-болезнь, при-риносящая шрамы.       Ответное молчание было плотным. По темным кудрям Ричи скользили медовые отблески костра, от него самого исходил терпкий запах дыма и пива, руку Билла он так и не отпустил, а во второй сжимал сигарету. Билл не ждал от него никакого ответа, потому что это звучало почти как оскорбление. Он сам не ожидал, что скажет что-то подобное, но понимал, что если бы услышал такое в отношении себя, то оскорбился бы. Приятного мало, когда твои чувства называют болезнью — подделкой, чем-то неправильным и противоестественным. По крайней мере Билл имел в виду именно это. По его мнению, любовь не могла существовать в ком-то одном — это исключительно парная эмоция, которой нужна отдача, иначе она иссыхает и гниёт, вызывая душевные язвы и видимые шрамы — внутренне разложение, внешнее уродство. Такую любовь он считал сорняком, который должен быть безжалостно выкорчеван. Пусть больно, пусть грустно, пусть хочется умереть, хватаясь за эти обрывки, но сорняк должен быть удалён.       И это билось внутри него. Желание уничтожить заразу.       — Думаешь, всё так просто, Большой Билл? Думаешь я не пытался забыть, переключиться, убедить себя в том, что эта полная хуйня? Думаешь, что я просто страдал, как хуева баба, плача в подушку и размазывая сопли? — прошипел Ричи, чуть поворачивая голову в бок.       Сигарета закрутилась между его пальцами в нервном движении нетерпения. Ричи отпустил руки Билла, доставая зажигалку, несколько холостых искр осветило его покрытые мурашками руки — волосы на его предплечье стояли дыбом. А потом он наконец вдохнул горький дым, втягивая щёки до предела. Билл смотрел то на его профиль, то на суставчатые длинные пальцы: на обгрызенные ногти с заусенцами, на густую бровь и сощуренные глаза, на мозоли на его ладони, на то, как красиво смотрится сигарета, зажатая между указательным и средним пальцами, а потом между плотным кольцом губ, на едва заметную щетину на подбородке, на скулы, прорисовывающиеся слишком чётко при очередной глубокой затяжке.       И Билл действительно задумывался над тем, насколько тяжело избавиться от этого сорняка. Где его корни и куда они успели пробраться за три года? Легче, наверное, заживо достать бородавку тупым ножом, чем эти безнадёжные чувства.       — Хотя знаешь… Наверное ты прав, а я просто слабак. Избавиться за это время можно было бы от чего угодно, даже от СПИДа, блять, но я просто… ничтожество, — голос его упал до шёпота, Билл наклонился к самой его макушке, чтобы расслышать слова. — Мне кажется, что без этих чувств… Что эта любовь единственное, что есть во мне. Исчезни она, и я останусь ни с чем. Пустой, понимаешь? Время идёт, и страхи… они меняются. Огромные очки, пятнадцать голосов, яркие рубашки мне уже не помогают, мне вообще нихуя не помогает — убери всё это и что останется? Всё тот же тринадцатилетний лузер, перекрикивающий свои комплексы шутками про гениталии. Теперь я понимаю, почему Оно охотится на детей, взрослые боятся совсем других вещей. Куда серьёзнее, и их не покажешь так просто в канализации под цирковой хохот. Хотел бы я, блять, посмотреть на это, как бы этот сраный клоун выкручивался сейчас.       Хриплый смех Ричи вызывал у Билла внутреннюю дрожь, как смех душевнобольного, как хрип утопающего или, может быть, как писк котят, которых безбожно топят. И он со всем был согласен. Пеннивайзу пришлось бы очень сильно изъебнуться, чтобы показать настоящие страхи взрослых и таких вот покалеченных подростков, как они.       Ричи продолжал мелко трястись от смеха, кончик его сигареты подскакивал, осыпая одежду пеплом, и Билл забрал её. Сделал две короткие затяжки и выкинул щелчком пальцев подпаленный фильтр. От никотина мозги повело, он редко курил, и в смеси с опьянением по голове ударило на раз. Ричи захотелось стиснуть посильнее, чтобы он закончил поскорее свой выплеск истерики, но ему всего лишь нужно было время. Время и ощущение кого-то рядом.       «Пустой, понимаешь?»       Билл переваривал только что услышанное и не мог поверить, что это сказал именно Ричи. «Пустой». Он понимал, что Ричи уже окунулся с головой в этот беспросветный омут любви к кому-то и никак не мог вынырнуть. Сначала не мог, а потом… Потом, очевидно, просто не захотел. Когда-то Билл ощутил нечто похожее — после смерти Джорджи он не знал как жить дальше, будто младший брат был его руками и своей гибелью оставил его без способов к существованию, без возможности питаться, писать и собирать кораблики. В жизни действительно было пусто какое-то время. Время действительно лечит, Билл проверил это, а ещё он встретил страх Ричи воочию и знал, что без этого чувства любви экзистенциальная пустота поглотит Тозиера полностью, и он отчаянно цепляется за них, выбирая, как он думал, меньшее из зол.       — Тупиковая любовь лучше, чем вообще никакая.       Билл вслушивался в смех друзей, обдумывая сразу всё и всё сразу. Лучше быть свободным, чем подверженным психосоматическим чувствам и страхам собственной ничтожности. Морской прибой пел в уши что-то о течении, черепаха из его мыслей была где-то рядом, обдавая теплыми волнами помощи и поддержки. Такими же волнам Билл был обязан обдать Ричи. «Просто плыть, что ли? Может нам с Ричи просто плыть?» Билл не знал, что хотела сказать ему черепаха, и чего хотел он сам. Чёрная полоса горизонта манила своей суверенностью, звёзды над головой горели путеводными огнями, он ткнул макушку Ричи губами в коротком поцелуе, желая выразить этим все спутанные мысли. Несколько волосков прилипли к нижний губе, тихий чмок был слышен лишь двоим. Ричи окаменел, а потом тихо выдохнул.       Мгновения были вечность, а вечность была ничем. Ричи медленно откинулся на грудь Билла. Он ни о чём не думал, игнорировал внутренний голос и был просто спокоен, наслаждался теплом внутренним и внешним пока мог, пока позволяли обстоятельства. Сердца обоих успокоились и бились размеренно, Ричи чувствовал чужое биение, оно проходило через его позвоночник и грудину, через аорту и трахею, отдаваясь последним аккордом на кончике языка. И сердце его подстраивалось под чужой ритм, унисоном стуча в кончиках пальцев.       — Нужно просто почаще смотреть в небо, Билли. Смотреть в небо и искать во всём Бога.       Билл усмехнулся и поднял взгляд, слушая совет.       — Я д-думал, что т-ты перестал ходить в це-р-рковь ещё в пр-рошлом году.       — Да, так и было, но вернулся. Я, конечно же, очень хуёвый прихожанин, но мне нравится там находиться. Масла и ладан, кучка женщин с замотанными головами и мёртвые люди на иконах, ну что, блять, может быть интереснее?       Религия не была для Ричи чем-то конкретным — он не следовал заповедям, не соблюдал посты, плевал на католические праздники и не молился перед тем, как сесть жрать, а ещё он, конечно же, не верил в бородатого мужика в куче облаков или в космосе, который якобы следит за порядком. Религия как таковая была ему противна, но вот религиозность, он любил её как внутреннее — естественное — качество человека… Он не считал, что кто-то создал Землю за 7 дней, поддерживал Дарвина и так далее, но он видел Бога. Старался его находить во многих обычных вещах, притом не какого-то мужика, а просто нечто абстрактно прекрасное. «Вера» была для него понятием внутренним — её не нужно было как-то показывать — крестиком или молитвой — иногда она просто задевает что-то в твоей душе случайным образом. Это было чистое умиротворение, воссоединение с самим собой. Ричи чувствовал Бога, когда подолгу всматривался в небо… а ещё когда лежал, как сейчас, в объятиях Билла.       «Какие несовместимые, богохульные вещи», — крикнули бы люди, если бы знали, о чём он думает. Но никто не знал, даже сам Ричи понимал и объяснял себе всё это очень смутно, просто улавливая душой. Один раз он попытался объяснить всё это маме, что привело лишь к горячему мареву стыда за собственные чувства, потому что слова делают наши чувства ущербными, они обесценивают и упрощают. Ричи решил молчать, но Билл понял его и так — на интуитивном уровне уловил всё, что хотел передать Ричи своим предложением о небе.       Денбро думал, что они со всем разберутся — постепенно и не сразу — с Беверли и Беном, со своей дружбой с Ричи, которая балансировала над пропастью, готовая сорваться и полететь во что-то большее; с ребятами и их памятью, с черепахой и Пеннивайзом, со взрослением и проблемами с родителями. Когда-нибудь в будущем, через много, возможно, лет, но всё решится; он просто знал это. Ещё одно предчувствие. А пока было рано, надо было просто плыть следом за черепахой — она не подведёт.       Они сидели с Ричи около гаснущего костра, вдвоём всматриваясь в далёкие яркие звезды, открывающие для себя нечто новое, боязливо выходящие на новый виток этой охренительно сумасшедшей, и прекрасной, и беспощадной одновременно жизни. Совершенно неожиданно они увидели Бога друг в друге. ________       И однажды — многим позже — Билл проснётся ранним ленивым утром, с лёгким сердцем повернётся к окну, встречая первый красно-оранжевый солнечный луч. Он проследит, как тот медленно вползёт в комнату, пересекая пол и скинутое ночью одеяло, край подушки и тёмные нечёсаные кудри, встречаясь, наконец, с бледным веснушчатым лицом рядом лежащего парня.       Ресницы того вздрогнут, и он проснётся. Дождливая изморозь встретится с нагретой полуденным солнцем землёй.       Ричи, шрам которого оставил после себя лишь бледную тонкую полоску старых чувств, улыбнётся.