Непростительно молод

— Брат, загадка! — Лёшка покосился на вещающего с кафедры препода, окинул взглядом скучающую аудиторию, и наклонился ближе ко мне, так что я почувствовал запах мятной жвачки и сигарет. — Есть два стула… Я только глаза закатил. — Лех, заканчивай! Ну не смешно вообще! — Да послушай! — друг снова глянул на препода, и голос его стал еще тише. — Есть два стула: на одном учеба хорошая, на другом здоровье нормальное. Какой сначала нахуй пошлешь, какой во вторую очередь? Лёшка расплылся в идиотской улыбке и прыснул со смеху, привлекая внимание преподавателя. — Королев! Смехуёчек в рот попал? — рявкнул тот, опираясь руками о стол. — Тогда, может быть, расскажете нам немного о многомерных массивах?.. Нет? Может, позволите мне рассказать? Лёшка, не прекращая демонстративно жевать жвачку, тупо кивнул, осоловело глядя на распалившегося препода. — Можно? Спасибо! — Что-то он злой сегодня, — шепнул я, подпирая голову рукой. — Собираешься на вторую идти? Я быстро глянул на часы, подсчитывая, что до конца пары осталось где-то минут пятнадцать. Потом десять минут перемены… Если Суслов отпустит пораньше, можно будет сбегать за кофе. Ну или вообще свалить домой. — Конечно, алё! — фыркнул друг. У меня от удивления глаза округлились. Лёшка, жаждущий знаний, это что-то новенькое! — Я думал, тебя в этой жизни интересуют только хиханьки да хаханьки, а ты вон… — Ты чё, Ясь, с дуба рухнул?! Там же эта… экология, во! Я только фыркнул на это. Бред какой-то. Никогда я на эту экологию не ходил и не собираюсь. — Зачем автоматизаторам экология? — Затем же, зачем и социология, история, философия и психология! — буркнул Лёшка, старательно переписывая что-то с доски. — Так то на первом-втором курсе было! Что за бред? — Там препод жесткий, говорят. Потом на сессии нам полную панамку хуёв напихает… Мне показалось, что мы с ним говорим на разных языках, или что я пропустил что-то очень важное, пока был в разъездах. — О чем ты? Эколог же у нас Тимохин, нет? Какой он жесткий, он же взяточник! Заплачу и всех делов. Лёшка понимающе закивал. — Точно, ты же не в курсе! Отстранили Тимохина. Уволили, кажется. За взятки и уволили, а нам нового дали, — спокойно ответил он, покусывая колпачок ручки. — А он не берет, фанатик своего дела. Из этих ёбаных экоактивистов. — Все берут взятки, если знать, как подойти, — я заметил, что группа начала потихоньку шуршать тетрадями и греметь стульями, самовольно сворачивая пару, и тоже сунул нетронутую тетрадь в рюкзак, кинул туда же ручку. Мы вышли в коридор и молча направились к курилке. — Так что, уходишь или остаешься? — Лёшка вытащил пачку сигарет, уже привычно предложил мне, но я так же привычно отказался. — Подумай хорошенько, с этим экологом правда еботня получится. — Ты-то откуда знаешь? Я присел на лавку, наклонился, чтобы шнурки завязать, но даже не успел притронуться к своим кроссам, как услышал: — Миха сказал. Резко выпрямившись, я во все глаза уставился на такого же непроницаемо спокойного, как и прежде, друга. — Ты с ним связался все-таки, да?! — Ясь… — Блять, ты башкой своей думаешь? — я резко вскочил на ноги, так что мой рюкзак, лежащий на коленях, грохнулся в прибитую осенним дождем пыль. — Лёх, он нар-ко-ман! Ты брал у него что-то?.. Друг поморщился, откинул со лба длинную обесцвеченную челку и посмотрел мне в глаза совершенно нечитаемым взглядом, как он обычно смотрел на преподов, отчитывающих его за прогулы. — Не нужны мне твои нравоучения. — Лёш, ну правда! — я схватил его за рукав, дернул к себе, и он почти выронил сигарету, пытаясь устоять на ногах, а потому посмотрел на меня зло. Конечно, у него ведь каждая штучка на счету! — Лёш, ну этот Миха и его дружки ведь конченные! Ты понимаешь, что один лишь факт, что ты тусуешься с ними, делает тебя в глазах людей просто… — Кем? — Лёшка гордо вскинул голову, прищурил подведенные черным карандашом глаза, и под этим его прицельным взглядом я не смог закончить мысль. Оно и не надо, потому что он сам продолжил: — Наркоманом? Ясь, я курю траву, я уже наркоман! — Трава — это другое, — убежденно ответил я, поднимая свой рюкзак с пола и кое-как пытаясь его отряхнуть. — А вот соли и подобная дрянь… Друг только глаза закатил, точно я буквально минут пятнадцать-двадцать назад на его дурацкую шутку. — Не нужно демонизировать это всё, окей? Разумное потребление, не слышал? — Разумное потребление — всего шаг до системы! Миха тоже сперва только винт юзал, а теперь плотно на мефе сидит! Но Лёшка не собирался меня слушать, как, впрочем, и всегда. — Ну зачем оно тебе, а? — спустя долгие минуты молчания поинтересовался я, наблюдая, как друг что-то настойчиво ищет в своей сумке. — У тебя деньги лишние? Его будто оса ужалила, так он дернулся. Уставился на меня озлобленным взглядом голодной дворняги, скомкал пальцами докуренный до самого фильтра окурок, прицельно швырнул его в урну… — Не говори мне про деньги! — зашипел он, а мне уже захотелось сделать глубокий вдох, как перед прыжком в воду, потому что я знал, что услышу после. — Тебе-то явно за деньги париться не надо! Мамочка с папочкой что хочешь для тебя сделают, а я как ничтожество у тетки должен копейки выпрашивать! — Так пойди работать. Слова мои были жестокие, и он слышал их не впервые. Но нет-нет-нет, не царское это дело — работать. — Ой, Ясь, нахуй иди! — кипя от злости, рявкнул Лёшка и быстрым шагом направился обратно в универ. Но на полпути остановился и резко обернулся. — Ты идешь или нет? — Куда? Нахуй? — с дебильной улыбочкой переспросил я, зная, что друг на меня не обижается. — Я пас, я же говорил. Пойду домой полежу пару часиков перед тренировкой. И, махнув на прощание, я поплелся к себе, размышляя о великом. На самом деле я думал о чем угодно, лишь бы не о проблемах друга. Слишком уж страшно и грустно было от того, что я не могу его переубедить, ведь он действительно был мне дорог. У него, конечно, море всяких загонов, да и характерец дерьмовее некуда, но ведь мы с ним уже четвертый год не разлей вода, не разорви динамит, и пусть четыре года — срок, может, и не большой, но для меня он просто невероятный, грандиозный, невообразимый, потому что раньше у меня вообще друзей не было. Вот это, может, и смешно, может, кому и покажется странным, но это так. С самого первого класса меня невзлюбили в школе. Я плохо учился по всем предметам, кроме литературы и физкультуры, занимался «девчачьими» танцами, рисовал и писал дурацкие рассказики. Меня били, прятали мои вещи, ставили подножки, организовывали бойкот, а я просто игнорировал, как учила мама, и ждал выпуска. В универе всё резко изменилось. Я и не думал, что пиздеж о том, что в университете всем на всех насрать, окажется не таким уж и пиздежом, потому что там действительно никого не интересовало, чем я дышу. А я по привычке держался в стороне, не рискуя подойти и сесть с кем-то рядом, хотя парни здоровались со мной за руку и называли «братан», а девчонки кокетливо строили глазки. Но я боялся. Боялся, что все это ложь. Пока ко мне за парту не подсел веселый паренек с дебильной челкой и не менее дебильными шутками. Поржал немного над моим именем, отказался звать «Сеней», как все звали, но так же и «Есений» для него показалось слишком длинным вариантом. Он мне так и сказал: «Нихуя ты благородный, Есений! Будешь Есей! Нет, Ясей!» Лёшка научил меня жить, показал, что можно не бояться выражать себя, что, пусть я не умел быть таким же смешным и обаятельным, как он, это еще не означало, что мне не было места в обществе. Было. Почетное место флегматичного молчаливого парня. Себе на уме. Чудака аутсайдера. Ну и пофиг. Я поймал нужный автобус и уже через пятнадцать минут был дома. Хотелось спокойно поесть, увалиться на кровать и повтыкать в телефоне пару часиков, но увы. — Где был? Неужели так трудно было позвонить? Небось опять скажешь, что телефон после занятий забыл с беззвучного снять? Я хотела, чтобы ты зашел в магазин за сметаной и хлебом, но теперь, конечно же, придется идти самой! — мать уперла руки в бока, наблюдая, как я стягиваю с себя промоченные в луже кроссовки. — Не становись сюда! Не видишь, я только помыла! Ну вот! Теперь бери тряпку и сам убирай! Громко ворча, она ушла на кухню, а я, кинув кроссы в углу, поплелся за шваброй. Надоело. Каждый день одно и тоже… Бухтит, ворчит, чайной ложечкой мозг мне выскребает, а я просто молчу, уже зная, к чему приводят протесты. Ни к чему они не приводят. И проблема не в том, что я свинья и оставил бы после себя грязные следы на кафеле, нет, не оставил бы, просто… Я вздохнул и, стараясь не слушать причитания, принялся убирать. — Такой же как твой отец! Ничерта не ценишь чужой труд! Хоть бы раз заметил, что для тебя делают!.. Слушать ее было невыносимо. Опять, значит, отец «на работе задержится». А придет ближе к ночи чуть под хмельком. И ничего ведь не скажешь ему! Он еще и треснуть может, если скандал закатить. Мама пыталась. Ничем хорошим это не заканчивалось. Я уныло поплелся к себе в комнату, врубил комп, потому что лежать, погруженным в невеселые мысли, как-то перехотелось.

***

Мандариновые искры взвились в антрацитовое грозовое небо подобно крошечным китайским фонарикам и угасли, прибитые сыростью дождливой летней ночи… Я в сотый раз перечитал строчки и стер к чертовой матери весь абзац. Ну какие мандариновые искры? Слишком просто, слишком плоско. Лучше написать как-то так: «Мандариновые искры брызнули подобно брызгам сока…» Хотя какого, нахрен, сока? Мандаринового? …Треск поленьев в высоком, наспех сложенном кострище заглушался далекими раскатами грома, в пропитанном дымом и густым ароматом ночи небе уже собиралась накипь в кастрюле с ведьмовским варевом и тяжелые свинцовые тучи… Ночь? Опять?! …Песок под босыми ногами был влажным и холодным, неприятно забивался между пальцами, облеплял лодыжки, и даже тепло костра не согревало голые ноги людей, насильно выдавливающих из себя беззаботность и веселье… Фу, как представлю это «выдавливание», так из самого что-то начинает отчаянно проситься наружу. Я с недовольством отодвинул от себя ноутбук и окинул кафешку раздраженным взглядом. Черт, и чего они все сюда напхались? Чего им дома не сидится? Настроение пропало окончательно. Официанты сновали от столика к столику, разнося напитки и ароматные пирожные с уже порядком подвявшими ягодами, посетители то и дело будто пытались заглянуть в экран моего ноута, а я… а я просто сидел и два слова связать не мог, дабы придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное описание места, в котором никогда не побываю. — Можно забирать? — участливо улыбнулась официантка, указывая пальчиком на пустую чашку из-под кофе. — Да, — хмуро пробурчал я, захлопывая ноут. — И счет принесите, пожалуйста. Бесят. Как же они все бесят! Так же сильно, как и запутывающиеся в кармане наушники, только вот в чем шутка: я злюсь, потому что сам запутался еще сильнее, чем эти два несчастных проводка. Может, стоит уже купить беспроводные?.. Я запутался в паутине опостылевшего быта, способного разбить еще не одну «любовную лодку», вымученного и добровольного одиночества, нереализованного потенциала. Паук взрослой жизни, в которой нет места писательству, танцам, уютным осенним улочкам и бессонным ночам, шепчет, что мне уже почти двадцать два, что школа осталась позади, что от армии удалось откосить только благодаря заботливой мамочке, купившей справку о несуществующем туберкулезном инфаркте жопы, а вот от ответственности за свое будущее… Вложив несколько смятых купюр в книжечку со счетом, я торопливо засунул ноутбук в шоппер и поспешно покинул протопленные, ароматные стены по-домашнему уютной кафешки и, закутавшись по самые глаза в теплый флисовый шарф, поплелся к автобусной остановке. Октябрьская грязь чвакала под подошвой тяжелых ботинок, расползалась тошнотворной кашицей, что не так давно была хрустящими золотыми листьями, в которых с собачьим восторгом кувыркались инстаграм-девицы. Сейчас было сложно поверить, что эта жижа под ногами всего пару недель назад могла дарить радость. Утопая в грязных лужах и тоскливой меланхолии, я перебежками от одного кружка фонарного света к другому добрался до остановки, так до конца и не решив, хочу ли вообще ехать домой. Ноги гудели после тренировки, глаза уже начинали слипаться от усталости, но так чертовски не хотелось домой… Я вперил взгляд в синий знак автобусной остановки. Если верить электронному табло, то скоро должна подойти моя «тройка». К ногам подползал неприятный липкий туман, который был не способен спугнуть даже легкий ветерок, шепчущий на ухо сказки о потустороннем, неизведанном и пугающем. До неприличия болтливая стихия всколыхнула мои волосы, прошлась невесомыми пальцами по щеке, а потом принесла в мою сторону почти осязаемый, почти приятный аромат чего-то…чего-то до жути похожего на сигаретный дым. Я дернулся, как от пощечины, замер, прислушался, но ничего не выдавало присутствие человека, который мог бы так бесстыдно курить вблизи автобусной остановки. Пока еще неосознанный, но уже вполне способный заставить сердце забиться чаще, страх куснул за бока морозными зубами. Я крепче перехватил лямки шоппера и медленно поднялся на ноги, покрутил головой, пытаясь в ночном полумраке рассмотреть хоть что-то. Хоть… хоть, блять, что-нибудь! Принюхался, втягивая носом туманную вонь проклятых сигарет, которая никуда деваться не собиралась, а потом… потом из густой тьмы вынырнул мой автобус. Я, разом осмелев, уверенней закрутил башкой, шагая к проезжей части. Стеклянные двери разъехались, я заглянул в до дрожи теплый и безопасный салон автобуса и облегченно выдохнул, никого там не обнаружив. Автобус поехал вперед, унося меня прочь от одинокой остановки, а выкинул на конечной. Моя паранойя прогрессировала, видимо, потому что выходить из относительно безопасного салона… мягко говоря не хотелось. Видимо, моя задница действительно обладала даром чуять неприятности, потому что почти возле самого дома дорогу мне перегородила компания печально известных местных гопников, которые очень уж любили цеплять таких, как я интровертов-флегматиков. Я успел всего на десяток метров отойти от освещенного участка, как возле самых ёлок, невесть зачем насаженных в скверике подобно непроходимым таежным зарослям, кто-то дернул меня за капюшон. От резкой смены положения перехватило дух, и, не успев сориентироваться, поскользнувшись на гладкой кашице перегнившей листвы, я плюхнулся задницей на асфальт, успев только сумку вперед себя выставить, чтобы не стукнуть ноут. В глазах потемнело, потом побелело, потом кто-то дернул шоппер у меня из рук и… Я ошарашено уставился на ухмыляющуюся рожу одного из гопников. Вот уж не помню, как там его зовут, но кликуха у него устрашающая — Кромсалов. — Йоу, пидарок! Какая приятная встреча! — И тебе не хворать, — пробурчал я, наблюдая, как мой шоппер передают из одних грязных рук в другие. На оскорбление я даже внимания не обратил, со школы еще запомнив, что если кидаться на каждого, кто вякнет что-то про мои увлечения или внешность, то можно остаться без зубов. А им только того и надо, чтобы я реагировал. — Че так поздно? От дружка своего сладенького? — гнусаво захихикал еще один гопарь с растопыренными круглыми, как у мишки ушами. — Да нет, он… Эй-эй, поаккуратнее с ноутом! Ноут меня волновал сильнее, чем сохранность собственной тушки, потому что тушка восстановится сама по себе, а ноут может и того… тютю. — Конечно, аккуратнее! Мы просто подержим, чтобы ты не уронил его, — закивал Кромсалов, с очень серьезным видом передавая мою драгоценную технику третьему из их компашки — додику с девственными усишками, которого они, кажется, держали при себе в качестве служанки. — Осичка позаботится о нем, не переживай. Во влип… — А теперь поговорим о твоем товарище… — гопарь присел на корточки рядом со мной и меня едва ли не вывернуло в тот момент от устойчивого запаха перегара, в сочетании с вонью от дешевых сигарет. — Ты нам сейчас энергично, ритмично, динамично расскажешь с чего он вдруг начал водиться с компанией этих нариков под предводительством Михи? — А ты что, ревнуешь? — выпалил я, тут же получив по лицу открытой ладонью. Не больно, но достаточно обидно. — Повторить вопрос? — Блять, да с чего ты вообще взял, что он мне рассказывает?! — разозлился я, пытаясь отползти подальше, лишь бы не чувствовать этот въедливый запах убожества. — А с того я взял, что вы, пидоры, как бабы. Сплетничаете и шушукаетесь, хвастаетесь кто какой хуй в себя засунул… — О, речь о хуях! — раздался у меня за спиной беззаботный голос, и я резко задрал голову назад, так что позвонки хрустнули. Откуда этот дядька взялся? — Бить вздумали? Кромсалов выпрямился, недобро посмотрел на незнакомца, но как-то… сник, что ли. — Дядь, иди куда шел, — пробурчал он, прицельно глядя в глаза моему нежданному защитнику. — Так я сюда и шел. Сильная рука схватила меня за плечо и без особого усилия заставила подняться. — И что же у нас произошло? — продолжал издеваться он, складывая руки на груди. — За что бить? — Так он того… пидор, — промямлил лопоухий, явно не догоняя, что происходит. Я внимательнее посмотрел на мужчину, тут же узнав его. Да, сука, неужели… Но ошибки быть не может. Распахнутый плащ, высокие бунтарские ботинки на шнуровке. Лицо рассмотреть при таком ракурсе и освещении я не мог, но вот стиль одежды и осанку ни с чем не спутал бы. — Пидор? — дядька кинул на меня заинтересованный взгляд, и я уставился на него в ответ, не совсем понимая, почему он так долго и изучающе смотрит. — И что, теперь бить? — Так он того… ебался, — растерянно пробормотал лопоухий, непонимающе поглядывая на Кромсалова, который, к слову, молчал. Молчал и размышлял о чем-то своем, нехорошем. Мужик рассмеялся, а я вдруг понял, что не помню, как его зовут. Вот вообще не помню… — Он? Ебался? — меня шарпнули за рукав, так что я едва ли не грохнулся обратно на землю. — Этот задохлик? Да он максимум пёхаться может! — Нет, он с мужиками ебался! — оскорбленно выдохнул гопник, а мне захотелось иронично поаплодировать, ведь это так современно, делать выводы исходя из внешности и того, что я не могу высосать бутылку водки в одно горло или… или они имеют в виду то, что я танцую? Так подобные взгляды вообще зашквар! Я даже не обиделся, потому что во-первых, я еще ни разу ни с кем не ебался и даже толком не целовался, а во-вторых, откуда они вообще взяли, что я буду в постели, как лох? А вот незнакомец вдруг стал серьезнее. Будто даже задумался… — Я, может, тебя удивлю, но все, как ты выразился, пидоры так или иначе ебутся с мужиками. Это и делает их пидорами. Лопоухий хотел сказать что-то еще, но дядька вдруг резко вскинул руку, призывая к тишине. — Прошу меня простить, но спешу откланяться. Нас с… как тебя там?.. Я не сразу понял, что обращаются ко мне, но пробормотал в ответ: — Есений. — Как? Весенний? Какое тупое имя… — мужик мотнул головой и продолжил: — Нас с Весенним ваше общество несколько утомило. Прошу вернуть ноутбук и мы пойдем… Осичка без лишней шелухи всунул мне в руки мой ноут и поспешно отступил, будто мой защитник пугал его до усрачки. — Но… — лопоухий ошарашено посмотрел на молчаливого Кромсалова, но тот только махнул рукой, злобно глянул на меня и сделал шаг назад, освобождая дорогу. Меня с силой толкнули вперед, заставляя двигаться, и я пошел. А что еще делать оставалось? Мы шли почти пять минут молча, петляя мрачными октябрьскими дворами. Я впереди, дядька — сзади. — Спасибо, — пробормотал я, когда перед нами замаячил красный кирпич моего дома. — Забей, — хрипло ответил мужик. — Правду они говорили? Мне не особо хотелось на этот вопрос отвечать, но молчать было как-то неприлично, и я спокойно, возможно даже слишком подчеркнуто флегматично, произнес: — Нет, но я не вижу смысла доказывать, что не верблюд. — Ну-ну… Мы помолчали еще какое-то время, а потом я осмелился посмотреть в его освещенное фонарным светом лицо, уловив ответный изучающий, слишком внимательный взгляд темно-синих глаз. — А я ведь вас знаю. Вы ведете пятую группу, — чтобы скрасить неловкость, сказал я несколько скомкано. Мужик самодовольно ухмыльнулся и пальцами зачесал челку… Красавчик, блин, все девки от него просто писаются. Мне рассказывали, что в пятой группе не осталось ни одной девчонки, которая бы под него не ложилась. Может, слухи, а может и нет. Имея такую внешность, почему бы и не воспользоваться?.. — Ага, а то я думаю, больно мне морда твоя знакомая, — фыркнул он совсем недружелюбно. — Макаров Есений, а ты всё Весенний и Весенний… — Я такого не говорил! Но он меня не слушал уже. Махнув рукой, направился в лабиринт домов, только плащ его, очень холодный для такой погоды и, тем не менее, распахнутый, напоминал черную кляксу на серой унылой реальности. Оглянувшись назад, проверяя, не идет ли за мной Кромсалов, я рванул к своему подъезду, чувствуя, что с уходом преподавателя под куртку снова начал пробираться морозец. — О, явился! — фыркнула мать, выглядывая с кухни. — Ты время вообще видел? Я даже не стал ничего ей отвечать. Оправдываться или спорить было глупо и, как выяснилось, бессмысленно. На все мои доводы, что мне уже почти двадцать два, что я и сам могу решать, когда мне уходить, а когда приходить, у нее всегда был один ответ: я живу в ее доме за ее счет, а значит, и на ее условиях. Повесив куртку на крючок, я подхватил шоппер и поплелся в свою комнату, радуясь, что додумался поесть в кафе и теперь мне не придется контактировать с родственниками еще и на кухне, но в узком коридоре столкнулся с отцом. Странно, ведь он обычно по пятницам задерживается… — Там дядя Паша тебе подарок передал, — буркнул он. — Говорит, из Берлина привез. — Он заходил сегодня? — чувствуя, как бешено колотится сердце в груди, поинтересовался я, нервно комкая пальцами край свитера. — Ага, ушел минут тридцать назад. Я, с трудом преодолевая суетливость, толкнул дверь в свою комнату и невольно заулыбался, заметив лежащую на кровати маленькую коробочку, перевязанную темно-синим бантом, так что я даже не сразу сообразил, какой был праздник, ведь праздника-то еще никакого и не было. День рождения у меня в ноябре, и он об этом прекрасно знал, а кто дарит подарки с бантами просто так?.. Я взял коробочку в руки с такой осторожностью, будто внутри могла быть бомба, и потянул за ленту, разворачивая, потом так же медленно снял упаковочную бумагу… — Охереть… — прошептал я. — Ну и что там? — раздался голос за спиной, и я резко обернулся, прижимая к груди Apple Watch, кажется, последней модели. — Ма! — раздраженно вскрикнул я, взирая на нее с негодованием. Ну какого черта?! Почему она никогда не стучит, прежде чем войти в комнату? — Ой, да брось, — отмахнулась она, присаживаясь рядом со мной на кровать. — Ну, показывай! Понимая, что смысла спорить по-прежнему нет, я открыл коробочку и достал из нее черные смарт-часы. — Выглядят здорово, — с интересом рассматривая подарок, протянула мама. — Ну, хорошо, разбирайся, потом, как подключишь все, покажешь что они умеют. И это… — она пригрозила пальцем, пристально глядя в глаза. — Не забудь позвонить дяде Паше и поблагодарить! — Я напишу сообщение. — Ну или сообщение, — пожала плечами мама и ушла, прикрыв за собой дверь. Посидев еще с минуту в тишине, рассматривая подарок, я наконец-то сбросил с себя оцепенение и схватил телефон, нашел в телеге официальное и почти обезличенное «Павел Сергеевич» и быстро напечатал: Спасибо за подарок! Подумал, что можно было бы написать что-то еще более развернутое и побуждающее к диалогу, но уже было поздно — сообщение было отправлено и прочитано. Я подобрал под себя ноги, оперся спиной о стену, с тревогой ожидая, что же он мне ответит. 23:17 Павел Сергеевич: Я рад, что понравился. Увидел в магазине и не мог пройти мимо. Значит, он думал обо мне? Там, в Берлине, когда был в командировке. Шел по магазину, гуляя в свободное время, увидел часы и подумал обо мне? Что писать дальше?.. Спросить, как рабочий визит? Или еще какую-нибудь глупость? Но из всех глупостей я решил написать самую большую: Они, наверное, очень дорогие Ответ пришел незамедлительно. 23:18 Павел Сергеевич: Главное, что ты доволен