Не для печати

      Дни в доме на Гриммо действительно текли так, будто само время, уставшее от череды бедствий, решило ненадолго замедлить свой ход и дать им всем передышку, зыбкую, почти иллюзорную, но оттого не менее ценную. Потому что в этих старых стенах, пропитанных чужими голосами, семейной враждой и древней магией, неожиданно поселилось что-то совсем иное — жизнь, смех, усталость от честного труда и редкие, но такие необходимые мгновения покоя.       С утра и до вечера они были заняты. И эта занятость становилась спасением, особенно для Эффи, потому что, пока руки были в пыли, в паутине, в старых ящиках и сундуках, в которых прятались то зачарованные артефакты, то раздражённые докси, чьи крошечные, но злобные зубы норовили вцепиться в кожу, в голове становилось тише, словно сам ритм работы выталкивал прочь всё лишнее, всё страшное, всё, что могло бы снова потянуть её в ту темноту, из которой она с таким трудом выбралась. Она уставала. Сильно, иногда до дрожи в руках, до ощущения, что ноги вот-вот подкосятся, но в этой усталости было что-то правильное, почти здоровое, потому что она не оставляла места для навязчивых мыслей, не давала им разрастись и захватить её снова.       А вечерами, когда дом постепенно стихал, они с близнецами перебирались к столу, заваленному пергаментами, коробками, пузырьками и полуготовыми изделиями, и занимались заказами, споря, смеясь, иногда ругаясь, но неизменно возвращаясь к тому азарту, который был у них общим, почти врождённым. Создавать, придумывать, превращать хаос в нечто, что приносит другим радость. Иногда к ним присоединялись остальные, и тогда комната наполнялась голосами, шорохом карт, приглушённым смехом, шутками, которые становились всё более смелыми по мере того, как вечер переходил в ночь, и эти моменты были почти болезненно хорошими, потому что каждый из них где-то внутри понимал, что такие вечера могут оказаться редкостью.       А потом наступали совсем тихие часы. Те, в которых оставались только они двое.       И в эти часы мир будто сужался до одного пространства. До их дыхания, до прикосновений, до ощущения, что пока они рядом, всё остальное можно отодвинуть. Пусть ненадолго, но всё же достаточно, чтобы снова вспомнить, как это — просто быть вместе. И, что было, пожалуй, самым странным и одновременно самым утешительным, Эффи действительно чувствовала, как дом влияет на неё, как его древние, тяжёлые чары будто обволакивают, сглаживают острые края внутри неё, не давая тревоге снова разрастись до неуправляемого состояния.       В этот вечер всё было почти так же. Небо над Лондоном медленно темнело, окрашиваясь в мягкий сиреневый оттенок, который постепенно растворялся в глубокой синеве, и дом, как всегда к концу дня, начинал стихать, будто выдыхая вместе с его обитателями.       Джордж, закинув на плечо полотенце и чувствуя, как усталость тяжёлой волной ложится на плечи, медленно плёлся по коридору в сторону ванной, уже предвкушая, как смоет с себя весь этот день, состоящий из пыли, пота, липкого ощущения старых заклинаний, от которых иногда чесалась кожа.       Он почти дошёл до двери, когда заметил Эффи. Она стояла там, будто тоже только что вышла из этого же бесконечного дня, и по её виду было ясно, что у неё были те же намерения. Она посмотрела на него с той самой искрой, которая всегда означала одно — сейчас будет игра.       — Ты ведь уступишь мне, да? — спросила она, слегка наклонив голову, и в её голосе прозвучала нарочито преувеличенная жалобность, — Я очень-очень грязная.       Джордж усмехнулся, мгновенно подхватывая этот тон, как будто они оба знали правила заранее.       — Ну, — протянул он, чуть прищурившись, — есть вариант получше.       Он сделал шаг ближе.       — Мы можем просто пойти вместе.       Эффи едва заметно улыбнулась, но вместо того, чтобы отступить, наоборот, поднялась на цыпочки, сокращая расстояние между ними до почти невозможного, и тихо, почти касаясь его губ, прошептала:       — С удовольствием… но это слишком непристойное предложение, а я, между прочим, приличная девушка.       И прежде чем он успел что-либо ответить, она ловко выскользнула из-под его руки и скрылась за дверью ванной. Джордж остался стоять, опершись плечом о дверь, с той самой улыбкой, в которой было чуть больше, чем просто веселье, и, задержавшись на секунду, вдруг заметил то, что меняло правила игры.       Замок не был защёлкнут. Он выждал. Совсем немного — ровно столько, чтобы дать ей почувствовать, что она выиграла первый раунд. А затем тихо открыл дверь и вошёл внутрь, на этот раз аккуратно защёлкнув замок за собой.       Ванная встретила его всё тем же странным сочетанием роскоши и запустения. Чёрный мрамор с изумрудными прожилками, серебряные краны в виде изогнутых змей, тяжёлое зеркало от пола до потолка, в котором отражалось всё пространство и всё, что в нём происходило.       И она.       Эффи стояла перед зеркалом, полностью обнажённая, и вечерний свет, падающий из высокого окна, мягко скользил по её коже, подчёркивая линии тела, которые за последние недели вновь обрели силу и форму, возвращая ей ту живость, которую болезнь почти отняла. Она слегка повернула голову на звук замка, улыбнулась, коротко, едва заметно, и снова посмотрела вперёд, встречаясь с его взглядом уже через отражение.       И в этом взгляде было всё. Он не стал скрывать своих мыслей.       — Ты… ахуеть какая красивая, — сказал он хрипло.       Он подошёл к ней со спины, медленно, будто давая ей возможность отступить, если она захочет — но она не отступила. Его губы коснулись её шеи, сначала едва ощутимо, затем увереннее, и руки, скользнув по её бёдрам, поднялись выше, обнимая, притягивая её ближе. Он целовал её шею, плечи, задерживаясь на коже чуть дольше, чем нужно, будто запоминая, возвращая себе это ощущение после всех тех дней, когда её рядом не было.       Эффи тихо выдохнула, и этот звук был одновременно и мягким, и требовательным, в нём было больше, чем просто удовольствие. В нём было доверие, жажда, жизнь, которую она снова позволяла себе чувствовать.       Девушка медленно повернулась к нему, и теперь между ними уже не было ни зеркала, ни расстояния — только дыхание, которое становилось всё глубже и чаще, и тот особенный взгляд, в котором смешивались желание, облегчение и почти болезненная нежность, словно каждый из них всё ещё не до конца верил, что этот момент действительно существует.       Она провела ладонями по его плечам, скользнула вниз по груди, ощущая под пальцами тепло кожи и напряжение мышц, и в этом простом прикосновении было куда больше, чем просто желание — это было подтверждение, что он здесь, что он жив, что он рядом, и что всё, через что они прошли, не отняло у них этого.       — Ты даже не представляешь, — тихо сказала она, почти шёпотом, — как сильно я по тебе скучала.       Джордж не ответил сразу, потому что слова вдруг показались слишком маленькими и недостаточными для того, что он чувствовал, и вместо этого он просто снова наклонился к ней, касаясь её губ — сначала осторожно, почти проверяя, как она отзовётся, но уже в следующую секунду этот поцелуй стал глубже, насыщеннее, будто в нём он пытался вернуть всё то время, которое у них отняли страх и расстояние.       Его руки легли на её талию, притягивая ближе, и Эффи без колебаний подалась навстречу, обвивая его шею, прижимаясь к нему всем телом, так, словно между ними не должно было оставаться ни единого зазора, ни единой границы.       Где-то за их спинами вода уже начала наполнять пространство мягким шумом, когда Джордж, не отрываясь от неё, дотянулся до крана, и через несколько мгновений тёплые струи обрушились на них, размывая остатки дня, стирая пыль, усталость, всё лишнее, оставляя только ощущение настоящего момента.       Тёплая вода стекала по их телам, делая кожу скользкой, усиливая каждое прикосновение, превращая даже лёгкое движение в нечто более ощутимое, и Эффи тихо выдохнула, когда его ладони скользнули по её спине вниз, задержались на бёдрах, притягивая её ближе, заставляя почувствовать его всем телом.       Она ответила сразу, без колебаний, подаваясь навстречу, обвивая его ногой, сокращая между ними и без того минимальное расстояние, и в этом движении уже не было ни стеснения, ни сомнения — только желание быть ближе, ещё ближе, до той границы, за которой уже невозможно различить, где заканчивается один и начинается другой.       — Джордж… — выдохнула она, почти беззвучно, но он услышал.       Он всегда слышал.       Он наклонился к её шее, целуя её уже иначе — глубже, с тем нетерпением, которое он сдерживал до этого, и Эффи невольно запрокинула голову, позволяя ему больше, отвечая не словами, а тем, как её тело отзывалось на каждое его движение.       И когда он прижал её к прохладной плитке стены, контраст температуры заставил её резко вдохнуть, но это только усилило ощущение — как будто мир вокруг стал острее, ярче, концентрированнее в одной точке, в этом мгновении, в этом соприкосновении.       Он двигался медленно, давая ей время привыкнуть, прочувствовать, не торопя, но и не отступая, и Эффи, вцепившись пальцами в его плечи, прижалась к нему сильнее, словно сама подсказывала ему ритм, ловя его дыхание, подстраиваясь под него, становясь с ним единым движением.       Вода стекала по их телам, по спине, по рукам, по лицам, смешиваясь с дыханием, с тихими звуками, которые они уже не пытались сдерживать, потому что в этой закрытой, отрезанной от остального мира комнате им не нужно было притворяться, не нужно было быть сильными, не нужно было контролировать себя так, как это приходилось делать всё остальное время.       Эффи прижалась к нему лбом, глаза её были закрыты, дыхание сбивалось, и в этом сбитом ритме было что-то отчаянное — не только желание, но и жажда жизни, попытка удержать этот момент, растянуть его, впитать в себя до последней капли.       — Я здесь, — тихо сказал он, почти в её волосы, и это прозвучало не как обещание, а как факт, как якорь, за который можно было держаться.       После этого их движения стали ещё ближе, ещё точнее, словно они перестали думать и полностью отдались ощущению, тому самому редкому состоянию, когда тело и эмоции совпадают, когда нет ни прошлого, ни будущего, а есть только этот момент — горячий, живой, настоящий.       Эффи тихо застонала, уткнувшись в его плечо, и в этом звуке не было ни стыда, ни попытки его скрыть — только искренность, полная, открытая, как и всё между ними сейчас. Она двигалась вместе с ним, не отставая, не подстраиваясь — а совпадая, будто они оба знали этот ритм наизусть, будто он всегда был в них, просто ждал момента, чтобы проявиться.       И когда напряжение достигло той точки, где его уже невозможно было удержать, где оно превращается в что-то почти болезненно сладкое, она сильнее сжала его, дыхание её сбилось окончательно, и мир вокруг словно растворился, оставляя только вспышку — короткую, яркую, оглушающую своей полнотой.       После этого всё стало тихим. Не пустым — а насыщенным.       Она не сразу открыла глаза, оставаясь прижатой к нему, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, как руки всё ещё держат её, не отпуская, и в этом простом, почти неподвижном состоянии было больше, чем во всём, что происходило до этого.       Вода продолжала стекать по их коже, но теперь она казалась мягче, спокойнее, словно сама сцена завершилась и мир позволил им немного передохнуть. Эффи чуть улыбнулась, не поднимая головы, и тихо, с той самой лёгкой, почти ленивой интонацией, сказала:       — Всё-таки… очень непристойное предложение.       Джордж усмехнулся, уткнувшись губами в её висок, и ответил:       — Ты просто не умеешь отказываться.       И, несмотря на всё, что их ждало впереди, в этот момент это было правдой — она действительно не хотела отказываться от жизни, от него, от этого чувства, которое, пусть и ненадолго, но делало всё остальное не таким страшным.

***

      Очередной день закончился вместе с бесконечными протираниями книжных полок, в которых, казалось, пыль успела стать частью самих страниц, и вымыванием клопов из густого, почти живого ворса ковров, что десятилетиями впитывали в себя не только грязь, но и остатки чужих жизней. Сегодня они наконец-то поставили точку в этой изматывающей, почти бесконечной уборке, и впереди у ребят оставалось несколько дней — редких, драгоценных, почти неправдоподобных в своей беззаботности — перед возвращением в школу, которое уже начинало ощущаться как нечто неизбежное и тревожное.       Эффи не спеша поднималась по лестнице, почти волоча ноги, чувствуя, как усталость мягкой, но тяжёлой волной разливается по телу, когда вдруг уловила звук — монотонный, ритмичный, словно кто-то завёл невидимый метроном, и тот, не сбиваясь, отбивал одно и то же движение.       Она поднялась выше. На самом верхнем этаже, в узком, полутёмном коридоре, прижавшись спиной к стене, сидел Гарри. В его руке был зажат мячик для сквоша, который с сухим, упругим звуком ударялся о стену и возвращался обратно, чтобы через секунду снова отправиться в тот же короткий, замкнутый путь.       Гарри.       Эффи остановилась на несколько ступенек ниже, не сразу решаясь подойти ближе, и вдруг с неожиданной остротой поняла, что именно он тот человек, который, пожалуй, способен понять её лучше остальных. И от этой мысли стало почти неловко, потому что в ней было что-то слишком честное, слишком прямое, ведь ему, возможно, было даже хуже, чем ей.       Он не заметил её. Или сделал вид, что не заметил.       Эффи на мгновение замялась, чувствуя странное внутреннее напряжение — как будто она стояла на границе между привычным молчанием и чем-то новым, непривычным, — но затем всё-таки поднялась до конца и, не говоря ни слова, опустилась на пол рядом с ним, прислонившись плечом к той же холодной стене.       Гарри слегка вздрогнул от неожиданности и повернул голову, явно не ожидая увидеть её рядом.       — Привет, — сказал он, чуть растерянно, но без раздражения.       Эффи кивнула, поймав себя на том, что совершенно не представляет, с чего начать разговор, и потому просто осталась сидеть, слушая, как мяч снова ударяется о стену и возвращается в его руку.       Он, словно вспомнив о необходимости соблюсти хоть какую-то форму вежливости, спросил, как у неё дела и как она себя чувствует, но в его голосе не было настоящего интереса — только привычка задавать такие вопросы.       Эффи чуть усмехнулась, решив спрятаться за шуткой, как делала это всегда, когда не знала, как сказать что-то по-настоящему важное.       — Примерно так же, как у тебя после слушания в Министерстве, — ответила она, бросив на него быстрый взгляд.       Гарри криво улыбнулся, не отрывая взгляда от стены перед собой. Мячик сделал ещё один удар — и остановился в его ладони.       Повисла короткая тишина.       — Неважно, что они там говорят, — тихо добавила Эффи, чуть повернувшись к нему, — Главное, что Орден знает правду. И ты остаёшься в школе.       Гарри какое-то время молчал, будто собирая внутри себя слова, которые не хотелось произносить вслух, а затем, резко выдохнув, всё-таки заговорил — и в голосе его прозвучала та самая сдержанная злость, которую он уже давно не пытался прятать.       — Ты понимаешь, — сказал он, сжимая мячик в руке чуть сильнее, чем нужно, — никто мне не верит. Ни про Волан-де-Морта, ни про дементоров. Я уже начинаю думать, что это я схожу с ума.       Он наконец повернул голову и посмотрел на Эффи прямо, без привычного уклонения, и в этом взгляде было слишком много — усталость, раздражение, почти отчаяние, но и какая-то упрямая, почти болезненная уверенность в собственной правоте.       Эффи выдержала этот взгляд спокойно, без жалости, без лишних эмоций, и коротко кивнула:       — Мы все тебе верим.       Гарри хмыкнул, но без веселья, скорее с той сухой иронией, которая у него появлялась, когда ситуация казалась слишком абсурдной, чтобы реагировать иначе.       — Да, — протянул он, — вы — это мило. Очень вдохновляет. Прямо жить хочется.       Он на секунду замолчал, а потом добавил уже тише, но с большей тяжестью:       — Но это не то. Они… они даже не представляют, что там было.       Мячик снова ударился о стену, на этот раз сильнее.       — Мой товарищ умер у меня на глазах, — продолжил он, и голос его стал жёстче, — Не просто умер. Его убили. И меня самого чуть не убили.       Он резко швырнул мяч в стену, и тот, отскочив под неудобным углом, укатился куда-то в сторону, но Гарри даже не посмотрел ему вслед.       — И после этого, — он усмехнулся, коротко и зло, — мне объясняют, что я всё придумал. Очень удобно.       Он провёл рукой по волосам, раздражённо, почти резко.       — И смерть Седрика… — добавил он уже тише, — Это просто… это не должно было так закончиться.       Эффи некоторое время молчала, не перебивая его, и только когда его слова окончательно повисли в воздухе, она вдруг сказала неожиданно спокойно, почти ровно:       — Это было очень быстро. Он даже не понял, что произошло.       Гарри резко повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло изумление, почти испуг. Эффи уже не смотрела на него. Её взгляд зацепился за какую-то соринку на ковре, словно именно она сейчас требовала её полного внимания.       — Доля секунды, — продолжила она тихо, — Ни страха, ни боли. Только… замешательство. И как бы страшно это не звучало… Но он должен был погибнуть в ту ночь.       Тишина, которая повисла после этих слов, была долгой и тяжёлой. Гарри смотрел на неё так, будто пытался понять, шутит она или нет — но очень быстро понял, что нет.       — Откуда ты это знаешь? — спросил он наконец, уже без резкости, но с напряжением.       Эффи слегка улыбнулась, но улыбка получилась кривой, неуверенной.       — Если я попрошу тебя не спрашивать, — сказала она, — ты сможешь это сделать?       Гарри нахмурился ещё сильнее.       — Ты серьёзно? — в его голосе прозвучала усталая раздражённость, — Меня уже достали все эти «не спрашивай», «не сейчас», «потом узнаешь». Это вообще когда-нибудь заканчивается?       Эффи прикусила губу, на секунду опустив взгляд, и было видно, что она действительно сомневается, но не в нём, а в том, сколько она имеет право сказать.       — Ладно, — тихо выдохнула она, — Не всё. Но… хоть что-то.       Она подняла голову и посмотрела на него — уже серьёзно, без попытки смягчить.       — Я не просто болею, Гарри. На меня наложили проклятие. В детстве.       Он замер, не перебивая.       — Моя тётка, — добавила она чуть тише, — Беллатриса Лестрейндж.       Имя повисло в воздухе, как что-то холодное и острое.       — Из-за этого, — продолжила Эффи, — я иногда… чувствую больше, чем должна. Вижу больше. Слышу больше.       Она чуть сжала пальцы на коленях.       — И теперь смерть всегда ходит где-то рядом со мной.       Гарри долго молчал, переваривая услышанное, и было видно, как в нём борются сразу несколько реакций — недоверие, страх, понимание, и, что самое неожиданное, — сочувствие, но не жалостливое, а очень тихое, почти скрытое.       Он поднял голову не сразу, и когда всё-таки заговорил, голос его стал заметно тише.       — А я? — спросил он, будто не до конца уверен, хочет ли слышать ответ, — Я… близко к тому, чтобы тоже… ну…       Он запнулся.       — Умереть?       Эффи чуть наклонила голову, внимательно вглядываясь в его лицо, будто действительно пыталась что-то уловить — не глазами, а чем-то глубже, но в этот раз внутри было удивительно тихо.       Никаких образов. Никакого шума.       Только обычное ощущение — как будто перед ней просто человек. Она выпрямилась, чуть улыбнулась и покачала головой.       — Нет.       Это было сказано просто. Без паузы. Без сомнения. И этого оказалось достаточно. Плечи Гарри заметно опустились, словно он и сам не осознавал, насколько сильно был напряжён всё это время, и на секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение.       — Хорошо, — тихо выдохнул он.       Эффи посмотрела на него уже серьёзнее.       — Не говори никому об этом, Гарри, — сказала она, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала жёсткость, — Особенно в школе. Никто не должен знать.       Он посмотрел на неё, затем, не говоря ни слова, протянул ей мизинец — почти по-детски, но в этом жесте была та самая искренность, которая не требовала дополнительных слов.       — Обещаю, — сказал он.       Эффи усмехнулась уголком губ и, чуть помедлив, зацепилась своим мизинцем за его.       Они отпустили руки, но не сразу. И ещё какое-то время сидели рядом, прислонившись к холодной стене, слушая далёкие звуки дома, который жил своей жизнью, и каждый из них думал о своём, или, возможно, об одном и том же.       Следующее утро началось почти обманчиво спокойно — с привычного шума кухни, запаха свежего хлеба и негромких разговоров, которые текли сами собой, пока все рассаживались за столом, но эта обыденность рассыпалась в тот момент, когда после завтрака Сириус, словно между прочим, но слишком уж точно выбрав момент, сообщил Эффи, что ритуал состоится сегодня вечером.       Слова его прозвучали ровно, без драматизма, но в них было достаточно веса, чтобы они осели внутри неё мгновенно, тяжело и окончательно, как что-то, что уже нельзя отложить или отменить.       И всё же внутри неё почти сразу столкнулись два противоположных чувства, и ни одно из них не оказалось слабее другого. С одной стороны, это был шанс, тот самый тонкий луч надежды, за который она цеплялась последние дни, возможность выиграть время, пока отец будет искать способ остановить то, что уже начало происходить с ней. С другой — слова Сириуса о том, что будет «непросто», не отпускали, обрастая в голове десятками вариантов, каждый из которых казался хуже предыдущего.       Непросто — это как? Долго? Больно? Опасно? Она ловила себя на том, что пытается представить это, но всякий раз останавливалась, потому что в какой-то момент становилось ясно, что даже если она узнает, это ничего не изменит. Назад пути всё равно нет.       К вечеру напряжение стало почти физическим, и когда часы приблизились к семи, Эффи, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел, спустилась в гостиную, как и велел Сириус, стараясь держаться ровно, спокойно, будто это был обычный разговор, а не шаг в неизвестность.       В комнате никого не оказалось. Тишина здесь была другой — густой, наполненной чем-то старым, почти осязаемым, и, чтобы не зацикливаться на собственных мыслях, она невольно перевела взгляд на стену, где висел гобелен с родословной Блэков. Он притягивал взгляд. Почти насильно.       Эффи подошла ближе, проводя глазами по выведенным именам, по линиям, связывающим поколения, по этой странной, холодной карте семейной «гордости», пока взгляд её не зацепился за то, что она искала — или, может быть, боялась найти.       Выжженная дырка. Имя её матери. Андромеда.       Она замерла.       И в этом взгляде не было ни удивления, ни шока — только тяжёлое, почти горькое понимание. Подумать только… Сколько всего они прятали за словом «величие». Она провела пальцами по краю ткани, не касаясь самого выжженного места, словно там всё ещё было что-то опасное. Они вычёркивают тех, кто просто… решил быть человеком. Тех, кто не захотел жить по их правилам. А теперь их пресловутая «чистая» кровь отравляла организм девушки.       Тишина за её спиной изменилась — едва заметно, но достаточно, чтобы она поняла, что в комнате уже не одна. Сириус вошёл почти бесшумно и прикрыл за собой дверь, задержавшись на секунду, наблюдая за ней, прежде чем подойти ближе.       Он сразу понял, на что она смотрит. И это было слишком знакомо. Эффи не обернулась.       — Мама не заслужила этого, — сказала она тихо, не отрывая взгляда от имени Андромеды, — Это… это было подло.       Сириус остановился рядом, его взгляд скользнул по гобелену и задержался на другом имени. Беллатриса. Он усмехнулся — коротко и без радости.       — Поверь, — сказал он негромко, — подлость — это, пожалуй, самое мягкое слово, которым можно её назвать.       В голосе его прозвучало нечто более тяжёлое, чем просто неприязнь — старая, устоявшаяся ненависть, которая не нуждалась в пояснениях. Он перевёл взгляд на Эффи, и, заметив, как она стоит — напряжённая, сдержанная, но всё же уязвимая в этом моменте, — положил руку ей на плечо, мягко, почти по-отцовски.       — Ты ни в чём не виновата, — сказал он, и в этих словах не было ни тени сомнения, — Ни в том, что они сделали. Ни в том, кем ты родилась.       Он слегка кивнул в сторону гобелена.       — Для них это всё — про кровь. Про чистоту, про фамилию, про какую-то выдуманную «величину», за которую они готовы грызть друг друга, — продолжил он с лёгким презрением, — А всё остальное — честь, доброта, выбор… для них это пустой звук.       Он усмехнулся, но уже горько.       — Они называют себя благородными. А по факту — просто сборище моральных уродов, которые так боятся потерять свою «чистоту», что давно потеряли всё остальное.       Эффи глубоко вдохнула, словно пытаясь уложить в себе эти слова, но принять их до конца было сложно, потому что внутри неё жила совсем другая картина семьи — той, в которой она выросла, где были тепло, поддержка, уважение, где люди держались друг за друга не из-за фамилии, а из-за любви.       И именно поэтому всё это казалось ей ещё более абсурдным.       — Так в чём заключается ритуал? — резко спросила Эффи, словно намеренно обрывая собственные мысли, которые уже начинали уводить её в слишком опасные глубины, и переводя разговор в ту плоскость, где всё можно хотя бы попытаться понять.       Сириус на секунду замолчал. Это была короткая пауза, но в ней было слишком много. Он явно уже не раз прокручивал этот разговор в голове, подбирал слова, отбрасывал их, снова начинал сначала, потому что объяснить такое просто не представлялось возможным. Перед ним стояла девушка, которая за последние месяцы пережила больше, чем многие взрослые за всю жизнь, но при этом в ней всё ещё оставалась та самая хрупкость, которую можно было разрушить одним неверным словом.       Он провёл рукой по волосам, чуть отводя взгляд в сторону, словно собираясь с мыслями.       — Я уже говорил тебе, что ритуал будет непростым, — начал он медленно, тщательно подбирая каждое слово, — Проклятие, которое наложила на тебя Беллатриса… оно очень древнее. И магия там такая, которую тебе точно не объясняли на занятиях по Защите от тёмных искусств, даже если преподавал сам Люпин.       Эффи коротко ухмыльнулась. Почти автоматически, как будто эта лёгкая ирония была её способом удержаться на поверхности, не дать страху взять верх, но внутри напряжение только усилилось, сжавшись в плотный узел где-то под рёбрами.       Сириус на секунду замялся, но затем всё-таки продолжил:       — Это… способ перераспределить магический урон между родственниками. Ритуал связывает нас магически, и часть того, что происходит с тобой, будет… разделена.       Он сделал короткую паузу, прежде чем сказать следующее:       — Ты получишь своего рода щит. А я… приму на себя часть того, что сейчас несёшь ты.       Эффи резко выпрямилась.       — Стоп, Сириус, — перебила она, и в голосе её мгновенно появилась жёсткость, — ты хочешь сказать, что возьмёшь на себя часть проклятия?       Он не ответил сразу. И это молчание сказало гораздо больше, чем любые слова. Когда он всё-таки поднял на неё глаза, в их серой глубине, обычно и без того печальной, сейчас читалось нечто более тяжёлое, почти обречённое, но вместе с тем твёрдое, как решение, от которого он не собирался отступать.       — Да, — тихо сказал он.       — Нет, — сразу же ответила Эффи, и это «нет» прозвучало слишком быстро, слишком резко, как инстинктивная реакция, — нет, нет, нет.       Она покачала головой, будто пытаясь физически оттолкнуть эту мысль.       — Сириус, даже не думай об этом, — продолжила она, уже почти на повышенном тоне, — Я не собираюсь сидеть и смотреть, как из-за этого проклятия страдает ещё кто-то.       — Эффи… — начал он, но она не дала ему договорить.       — Это моё бремя, — произнесла она, и в этих словах было что-то окончательное, почти упрямое, как будто она уже приняла решение и не собиралась его пересматривать, — И я его понесу. И если мне суждено от него умереть, значит…       Она не успела закончить. Сириус шагнул к ней и, не грубо, но уверенно, взял её за плечи, заставляя посмотреть на него, не уходить взглядом, не прятаться за словами.       — Послушай меня, — сказал он, и голос его стал жёстче, но не от раздражения, а от желания наконец достучаться до неё, — Твоя мама хотела участвовать в этом ритуале.       Эффи замерла. На секунду в её лице исчезло всё — и упрямство, и злость, и попытка держаться.       — Я убедил её, — продолжил Сириус уже тише, но всё так же уверенно, — что это сделаю я.       Глаза Эффи расширились. Мама. Она бы пошла на это. Без колебаний. Ради неё. И от этой мысли внутри что-то болезненно сжалось.       Сириус слегка ослабил хватку, но не отпустил её полностью.       — Это меньшее, что я могу сделать, — сказал он, уже спокойнее, — Для людей, которые были мне настоящей семьёй.       Он кивнул в сторону гобелена, который всё ещё висел за их спинами.       — Этот дом помнит кровь Блэков. Я — последний, кто может использовать эту магию так, как она задумывалась.       Эффи опустила взгляд, обдумывая услышанное, и впервые за этот разговор в её выражении появилось не только сопротивление, но и сомнение. Это звучало опасно. Слишком опасно.       — И что это сделает с тобой? — спросила она тихо, поднимая глаза.       Сириус на секунду замялся. Он не знал. Не до конца. Но говорить это вслух сейчас означало снова вернуть её к тому «нет», от которого он только что начал её отводить.       — Ничего критичного, — ответил он после короткой паузы, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, — Я буду принимать те же поддерживающие зелья, что и ты сейчас. Это… контролируемо.       Он чуть улыбнулся. Не широко, но достаточно, чтобы попытаться её успокоить.       — Со мной всё будет в порядке.       Эти слова не убрали тревогу полностью, но сделали её чуть менее острой, чуть менее парализующей, и Эффи, медленно выдохнув, почувствовала, как внутри неё начинает формироваться решение — не из страха, не из отчаяния, а из чего-то другого.       Из доверия. Из понимания, что она не одна.       Она посмотрела на него ещё раз, внимательно, будто проверяя, не дрогнет ли он, не отступит ли, но Сириус стоял так же твёрдо.       — Хорошо, — сказала она, уже без резкости, но с той внутренней стойкостью, которая появилась в ней за последнее время, — Я согласна.       Сириус коротко кивнул, будто этим жестом окончательно подтверждая принятое решение, и, не теряя больше ни секунды, направился к одной из многочисленных книжных полок, которые тянулись вдоль стены. Эффи, наблюдая за ним, на мгновение подумала, что сейчас он достанет очередной пыльный том, один из тех тяжёлых, потрескавшихся фолиантов, которые, казалось, шептали, стоило только провести по ним рукой, но вместо этого он вынул узкий свиток, перетянутый потемневшей от времени лентой, и в этом было что-то куда более тревожное — словно сама магия, заключённая в нём, была старше любых книг.       Он вернулся к ней и жестом указал на пол.       — Садись, — сказал он негромко.       Эффи подчинилась без лишних слов, опускаясь на холодный паркет, и только когда Сириус, обернувшись, направил палочку на дверь и произнёс оглушающее заклятие, она нахмурилась, не удержавшись от вопроса:       — Это ещё зачем?       Он бросил быстрый взгляд на дверь, словно проверяя, как легла магия, и только потом ответил:       — Чтобы никто не вмешался. И чтобы… — он чуть усмехнулся краем губ, но в этой усмешке не было лёгкости, — никого лишний раз не беспокоить.       Эффи кивнула, хотя и не была до конца уверена, что это объяснение её успокоило, и перевела взгляд на него, когда он сел напротив, разворачивая свиток с осторожностью, почти уважительной, как будто боялся повредить не столько пергамент, сколько то, что в нём заключено.       — Постарайся расслабиться, — сказал он, не поднимая глаз, — Насколько это возможно.       Эффи едва заметно усмехнулась, потому что в этом совете было что-то почти абсурдное, но спорить не стала — просто закрыла глаза, позволяя телу обмякнуть, хотя внутри всё оставалось напряжённым до предела, словно струна, натянутая до предела.       Сириус начал читать. Слова были странными, не похожими ни на одно заклинание, которое она когда-либо слышала, в них было что-то тягучее, вязкое, будто язык сам сопротивлялся их произнесению, и почти сразу Эффи поняла — это не то, что было в первый день, когда они активировали защитные чары.       Холод обрушился на неё резко и без предупреждения, пробираясь не снаружи, а изнутри, разливаясь по телу так, будто кто-то открыл в ней пустоту, в которую начал втекать ледяной воздух, и вместе с этим холодом появилось ощущение, от которого хотелось отшатнуться, но некуда было, что-то внутри нее зашевелилось.       Это было не просто магией. Это было чужим.       Сириус продолжал читать, и его голос постепенно ускорялся, становился плотнее, настойчивее, будто он боялся дать этому чему-то шанс вырваться раньше времени, а Эффи уже не могла удерживать спокойствие, потому что дрожь начала пробирать её всё сильнее, сначала как легкий озноб, затем как неконтролируемая тряска, и она резко открыла глаза, ощущая, как внутри нее начинает собираться энергия — густая, темная, вязкая, не поддающаяся контролю, и главное — не принадлежащая ей.       Она рвалась наружу. И когда она больше не смогла её сдерживать, из горла вырвался звук. Сначала приглушенный, сдавленный, но уже в следующее мгновение он прорвался наружу острым, почти режущим криком, от которого в комнате задребезжало всё, что могло задребезжать, и стекло в старом серванте не выдержало, пошло трещинами, словно не выдерживая этой ноты.       — Держись, — сказал Сириус, не прекращая читать, и в его голосе впервые прозвучало настоящее напряжение, — до тех пор, пока я не скажу.       Эффи уже не могла ответить, потому что её тело само начало раскачиваться из стороны в сторону, словно пытаясь вытолкнуть наружу то, что поднималось внутри, но эта тьма цеплялась, расползалась, заполняла её всё сильнее, и с каждым словом, произнесенным Сириусом, становилась только плотнее, только тяжелее, пока в какой-то момент он, не прерывая заклинания, не достал из-за пазухи кинжал и быстрым, уверенным движением не провел лезвием по своей ладони.       Кровь выступила мгновенно. Темная, густая.       Он схватил её руку, и прежде чем она успела хоть как-то отреагировать, проделал то же самое, но боль от пореза почти не дошла до сознания, всё остальное перекрывало её, заглушало, растворяло, и когда их ладони сомкнулись, кровь начала стекать вниз, капая на пол тяжелыми каплями, будто отмечая каждое мгновение этого ритуала.       — Теперь отпусти, — сказал он, и в этих словах было не просто указание, а разрешение.       Он снова начал читать, уже быстрее, почти на грани, и с первыми же звуками Эффи почувствовала, как то, что рвалось наружу, наконец получает возможность подняться полностью, пройти сквозь неё, как сквозь проводник, и она запрокинула голову, не в силах сопротивляться, глаза её закатились, и из её груди вырвался крик, который уже не был человеческим, не был её голосом, а чем-то иным, древним, надломленным, и вместе с этим криком наружу вырвалось оно. Густое, черное, почти осязаемое облако, которое повисло между ними, колышась, будто живое, будто осознающее себя.       На мгновение всё замерло. Даже воздух.       И в этой странной, почти священной паузе Сириус произнес последние слова заклинания, четко, без малейшего колебания, и как только звук последнего слога растворился в воздухе, облако дернулось, словно услышав приказ, и резко, без остатка, устремилось к нему, врезаясь в его тело и исчезая внутри, будто его и не было.       Эффи этого уже не увидела. Её тело обмякло, словно из него разом вынули всё напряжение, все силы, все удерживающие её нити, и она упала назад, теряя сознание, проваливаясь в темноту, в которой впервые за долгое время не было ни боли, ни голосов, ни этого невыносимого давления — только тишина.       Когда Эффи пришла в себя, первое, что она почувствовала, — это тяжесть собственного тела, будто каждая мышца в нем вдруг вспомнила, каково это — быть уставшей до предела. Она медленно открыла глаза и поняла, что лежит на диване в той самой гостиной, где еще совсем недавно, казалось, происходило нечто почти нереальное, и лишь тихое шуршание рядом помогло ей окончательно вернуться в действительность.       Сириус сидел возле нее, склонившись, и аккуратно перебинтовывал её ладонь, двигаясь сосредоточенно, но в этой сосредоточенности сквозила усталость, которую он уже не пытался скрывать. Плечи его были чуть опущены, движения медленнее обычного, а под глазами залегли тени, слишком глубокие и темные, чтобы быть просто следствием недосыпа.       Эффи сглотнула, почувствовав, как пересохло горло, и хрипло, почти шепотом спросила:       — Сколько… я была в отключке?       Сириус не сразу ответил, сначала аккуратно закрепив бинт и лишь потом, подняв на неё взгляд, в котором усталость странным образом сочеталась с облегчением, тихо произнес:       — Всего несколько минут.       Он мягко опустил её руку ей на живот, словно это было не просто движение, а попытка убедиться, что она действительно здесь, что всё закончилось, и добавил, уже чуть теплее:       — Ты большая молодец.       Эффи слабо кивнула, затем, преодолевая тяжесть в теле, чуть приподнялась, опираясь на спинку дивана, и, задержав на нем взгляд, осторожно спросила, хотя по его состоянию уже почти знала ответ:       — Всё получилось?       Сириус устало улыбнулся. Не широко, не так, как улыбался раньше, но в этой улыбке было что-то настоящее, искреннее, и он, не отводя взгляда, накрыл её руку своей, тоже перебинтованной, будто этим жестом окончательно подтверждая сказанное:       — Всё вышло, — тихо сказал он., — Всё будет хорошо, Эффи. Ты справилась.       Она на мгновение закрыла глаза, позволяя этим словам осесть внутри, и, откинув голову на спинку, всё же улыбнулась в ответ, пусть и едва заметно:       — Спасибо тебе, Сириус.       Он чуть качнул головой, словно отмахиваясь от благодарности, которая казалась ему неуместной.       — Я не мог поступить по-другому.       Эффи попробовала подняться, но стоило ей только пошевелиться, как слабость тут же напомнила о себе, и Сириус, заметив это, мягко, но настойчиво остановил её:       — Даже не думай, — сказал он, чуть нахмурившись, — Тебе нужно полежать. Я потом провожу тебя наверх, но сейчас — отдыхай.       Она не стала спорить, лишь снова откинулась назад, позволяя себе не сопротивляться усталости, а Сириус, устроившись рядом, уже не так напряженно, как раньше, остался с ней, и разговор между ними потек сам собой. Неспешный, тихий, почти домашний, словно они пытались наверстать то, что было у них украдено годами разлуки.       Эффи рассказывала ему о матери — о том, как Андромеда держалась все эти годы, как в ней удивительным образом сочетались мягкость и упрямство. О Доре, которая всегда была слишком громкой, слишком живой для этого мира, но именно этим и спасала всех вокруг. О том, как они жили, пока он был… не с ними. И Сириус слушал, не перебивая, иногда лишь кивая или тихо усмехаясь, но в глазах его разливалось то самое чувство, которое трудно было назвать одним словом. Там была и горечь, и тепло, и сожаление о каждом пропущенном дне.       — Сириус… — вдруг сказала Эффи, чуть повернув голову в его сторону, и в её голосе появилась осторожность, как будто она не была уверена, стоит ли задавать этот вопрос, — Почему проклятие… превращает меня в банши?       Он не ответил сразу. На мгновение его взгляд стал отстранённым, словно он пытался найти ответ где-то в памяти, среди обрывков знаний, услышанных когда-то разговоров, прочитанных строк, но затем он выдохнул и посмотрел на неё уже прямо, без попытки что-то приукрасить:       — Я не знаю, Эфф, — сказал он честно, — Это действительно слишком сложная магия.       Он на секунду задумался, словно всё же пытаясь добавить хоть что-то, что могло бы помочь ей удержаться за смысл происходящего, и тихо продолжил:       — Я знаю только одно — в этой семье женщины всегда были самыми сильными ведьмами… и, возможно, именно поэтому проклятие выбрало такую форму. Не сломало тебя… а исказило силу, которая в тебе уже была.       Эффи задумалась, глядя в потолок, по которому скользили слабые отблески света, и сейчас этот вопрос не давил на неё так, как раньше. Возможно, потому что теперь внутри было иначе — тише, спокойнее, как будто то, что терзало её изнутри, наконец отступило, пусть и не навсегда, и это новое ощущение, это странное сочетание усталости и лёгкости, давало ей то, в чём она нуждалась так давно.       Надежду.