"Четыре Сказания"

В окружении клетки и гранатовых глаз, Ты совершенно одна - огонь жизни угас. Тихий крик, страшный вой… пораженье, победа, Потускнели вмиг крылья, голова вновь седа. Тише, спи, этот сон принесёт сладки вести, Мирно спи… и не думай о скорой ты мести.

Раздавались крики о помощи и мольбы о пощаде. Кровь впитывалась в землю, оставляя багровые пятна. Тысячи погибли от удушья, еще тысячи - от давки в толпе, что пыталась спастись бегством, а остальные - сгорели заживо в адском пламени. Рубиновым дождем кровавая жидкость выливалась из ран, слышался хруст костей и частые всхлипы. Существ охватили страх и ярость. Половина бежала, вторая - пыталась потушить пламя…жалко, что безуспешно. Невольно сорвавшийся крик разрезает полудрёму сумерек, что окрасились в кровавые линии пурпура. В глазах - лишь страх и невиданная сила, поглощающая сердце темной жижей ужаса. Губы дрожат, не в силах произнести ни слова - заклинания в голове путаются, разрываются на мелкие части и тлеют, подобно нарочито спокойным мыслям, что мелькали всего несколько минут назад. Крылья белой феи тяжелеют, камням волоча её вниз, падать с небес мертвой птицей. Вот она, земля… а значит, и смерть? А значит, всего в нескольких сантиметрах от неё - раковое стеченье обстоятельств, кровь и мёртвые глаза зря погибших существ? Мавис поднимает глаза вверх, на заполоненное дымовыми тучами небо, стараясь разглядеть ускользнувшую надежду. Крылья в немом повиновении вздрогнули, останавливая падение и служа неким своеобразным парашютом, замедлившим падение. Она ощущает под собой что-то холодное, бездвижное. Проводит рукой чуть в сторону, но этого достаточно, чтобы ощутить склизкое, ещё горячее месиво. Дева приподнимает руку и щурится, смотря на стекающую по запястью жидкость. Кровь? Мавис в безпамятсве поднимается, сидя на коленях. Колени щиплет - они впились в первый снег, устеливший землю. Отнюдь не время любоваться красотами медленно наступающей зимы - в глазах отражаются тысячи и тысячи холмов. Нет… нет, это не насыпи земли. Это поваленные туши умерших существ. В их глазах - ужас, такой же, как у ещё живых. И причина ужаса казалась простой до этого момента - душераздирающий страх пред смертью. Никто не смел познать такого же страха доселе. Никто не видел эти полотна, что пропитали снег алым багрянцем. Никто не слышал этого предсмертного вздоха, отправленного в пустоту небытия. Никто, слышите, ещё никто из тех, что не видел подобной картины, не испытывал настоящего страха. Никто не видел умерших глаз, которых никогда не коснётся тёпла ладонь жизни, а их ресницы более не вздрогнут. Никто не пугался так сильно, коль не знал страха смерти. Мир в одночасье окрасился черно-алым. Темные силуэты горевших деревьев и тысяч, миллионов трупов, что громоздились вверх бесчисленными горами. Алое, непроглядное небо волокло свои грани до самого далекого горизонта и точно смеялось, ведь оно - вездесуще. Оно убегает от смерти. Мавис склоняет голову, хватаясь за глотку и сердце. Душераздирающий крик проносится по окрасившейся в алое марево поляне, заставляя природу на единый миг замереть, остановить поток хаоса. Вмиг замирает огонь, поглощающий тела и древесину, противно потрескивая. Замирает смеющееся небо, останавливают несчастный крик птицы. Последний луч заходящего солнца, что вот-вот хотел скрыться за горизонтом, останавливает свой взор на мёртвом лице. Страшный свет. Страшное солнце. Ноги дрожат, когда она поднимается, покачиваясь в разные стороны. Ступает осторожно, не в силах задеть почивших. Кажется, страх давно сменился… ушёл, оставив без эмоциональное состояние. Хаос раскатился по душе и так же мгновенно унесся, потух, как загорается и потухает спичка. До этого момента. Мавис не помнит, сколько она прошла. Она не хочет помнить эти стеклянные глаза, возведенные к Всевышнему. Если бог есть, то почему не может помочь им - простым смертным? Если это испытание - то почему за одного человека в царство Аида спускается миллион невинных душ? Если бог существует... а существует ли, если не слышит? Мавис остановилась, чувствуя преграду. Она опускает глаза ниц, и тут же замирает. Девчонка, совсем молодая, ровесница Мавис. Красивое лицо исказил страх и ужас смерти. По окровавленной земле развеялись каштановые волосы, грязные и сальные от крови. Миндаль глаз застыл неподвижным монолитом, смотря вверх по-кукольному безучастно. Хрустальные крылья стали черными и мыльными, окрашенными в алую, вязку жидкость - напиток самой матушки Смерти. Мавис медленно оседает на колени, смотря ужаснувшимся взглядом на мёртвое тело. Руки сами собой тянутся вперёд, сжимая усопшую в хрупких, практически не касаемых объятиях. Фея прижимает к самому сердцу, еле дыша. С охваченных огнём ветвей срываются мириадами птицы… и тут же замирают. В одночасье замирает всё живое, точно запечатленное маслом на картине бедного художника. Замирает окрашенная в багрянец трава, точно умирает, застыв. На окружающий мир становится постепенно наплевать. Она сжимает в израненных руках ткань платья умершей в агонии феи, царапает свою же кожу на запястьях, точно пытаясь добраться до вен. Мавис закидывает голову вверх, заходясь в истерическом плаче. Кричит, точно посылает проклятья самим небесам. Рвет волосы на голове, то сгибаясь, подобно умирающей старушке, то крича вверх, самому Богу. Глаза, щеки и нос краснеют, горячие слезы смешиваются с грязью и кровью на лице. - Зера… - выдыхает Мавис, склоняясь над мертвой подругой. Дрожащая рука тянется к раскрытым глазам… чуть приостанавливается в нерешительности, вздрагивает. Ладонь кладется на очи, закрывая их. Сладко спи, Зера.

***

Триумфальная арка сегодня окрасилась тысячью огней, красуясь пред жадной до представлений публикой. Тени танцевали под уверенные аккорды мелодий, и, казалось, с ними оживало строение. Вино плескалось в граненых бокалах. Веселый гул торжественно прокатывался по толпе волнами, не собираясь утихомириться. Гранатовые глаза смотрели лишь на арку, что возводилась, кажется, к самому небу. Вот-вот, да, как в страх сказках - «пронзила бы облака». «Триумфальная» - вот имя этой красавицы. В честь одержанного триумфа над теми… … кто не мог дать отпору. В честь триумфа над магическими существами. Зереф лишь с удовольствием хмыкает, вспоминая тысячи и тысячи криков. Раз за разом, на различных континентах, он изничтожал насылавших проклятья дьявольских отродий. Питался от них несказанной силой, а потом, пройдясь по трупам, шёл дальше, войной на оставшиеся магические поселения. Последним из них стал Зачарованный лес, находящийся неподалеку от Фиора и чуть ли не вступающий в его владенья. Смешно думать о том, что огромный сгусток магии находился впритык к стране, где волшебство являлось нарушением, караемым смертной казнью. До одури было смешно наблюдать за попытками тушения глупыми существами пожара. Эти неистовые крики, слёзы и мольба какому-то «Богу». - Смешёный народец, не иначе, - послышался позади хмельной голос. Зереф в чинном спокойствии обернулся, бросив взгляд на подвыпившего мужчину. - Генерал Имбер, - усмехнувшись, Драгнил склоняет голову чуть набок, - великодушно рад вас видеть. Небезызвестный Ибмер - один из лучших генералов армии Арбалес. Не смотря на свою преданность и любовь к сарказму, он является одним из самых жестоких людей армии. Холоднокровный. Смешное слово по отношению к нему. Холодная кровь у человека, сердце которого давно покрылось холодной корочкой. - Оставшиеся выжившие из Зачарованного леса взяты в плен.

***

Стук колес приглушенным эхом отскакивал от арок исполинских изваяний. Лес и деревня оставались далеко позади, впереди лишь свет и пустынные степи. Небо закрывали стенки тоннеля, не было видно ни туч, что сетями обволакивали небосвод до самого горизонта, ни единой живой души. Телега скрипела, грозясь вот-вот развалиться на мелкие доски. Старая кобыла часто спотыкалась об острые камни, пыхтя. Её выпирающие кости и еле-еле видимый живот лишь заставляли поморщиться, смотря на рыжую бедолагу. Воздух рассек свист кнута и ругань старого, часто заходящегося в душащем кашле, извозчика. - Ну, дрянь, давай! Топай быстрей, пока не пошла на сало, - мужчина рычит, сжимая рукоять в руках. Свист, взметнувшийся в воздухе кнут - по бокам кобылы полосами остаются шрамы, разрезает больную кожу. Лошадь лишь сделает два торопливых шага вперед, а потом, фыркая и отводя назад уши, так же потихоньку заковыляет дальше, с покорством слушая ругань и терпя удары. Эрза опустила глаза на свои заляпанные землей и кровью руки, тихонько вздыхая. Уже становится не понятно, откуда берется кровь. Причиной то стали частые царапанья кожи, или, может, это вообще не её рубиновая жидкость засохла на пальцах? Вновь и вновь слышалась отборная ругань да свисты рассекшего воздух кнута. Скарлет запустила руки в волосы, с усилием, до боли зажмурив глаза. Ездить в город каждый божий день стало обыденным занятием. С того самого момента, как из Розмарина стали уходить люди, выезжая целыми семьями, работа осталась лишь в городе. Магнолия с самого первого приезда, еще мельком, поражала своей красотой и вечно праздничной обстановкой. Развивающийся алым полымем атлас многочисленных флагов и гербов семей королевских кровей, казалось, заполонил небо жаркими языками «огненных змей». То и дело, каждое божье воскресенье, в иссиня-темном небе цветами разгорались искры красочного праздника, завлекая непутевого путника в город тысячи надежд. Тут никогда не было тихо - пьяный смех, детский лепет, пушки, радостные крики. Магнолия пахнет цветами, клубьями табака, и… волшебством. Магнолия - сильный город. Сильный город с темной и кровавой историей. Сильный город со страшным концом. Дверцы отварились, запуская Эрзу в просторное помещение. В нос бил запах перегара и элитных сигар, перемешавшихся с чистым табаком. Звенели бокалы, непозволительно громкие голоса перекрывали друг друга, доводя собеседников до сдвига сознания. В карих глазах отражается щуплый паренек, явно приведенный сюда для «раннего взросления». На одну ухо, ему, трусящемуся, плачется о своей тяжкой судьбе городской купец, а на второе, гогоча, рассказывает приабутки высокий рыбак. Уголки губ дрогнули в невольной улыбке - парниша вот-вот вскачет с места и, послав ранее не известными словами новых друзей, ускачет восвояси, только пятки засверкают. Мешки за плечами Скарлетт казались неподъемной тяжей в глазах юных дев её возраста. Она лишь усмехалась на непонимающие взгляды, затыкая рты на глупые и неуместные слова про женственность. Холодный взгляд, протертые на коленях мешковатые штаны, длинная белая рубаха - ничего из этого не затмило девичью красоту. Свободная и сильная, Эрза казалась счастливей и милее юных дам в душащих корсетах и неподъемных пышных юбках. - Триста восемьдесят альминий, - воркующим голоском проговаривает сидящая за барной стойкой девушка с белыми длинными косами. Она - младшая дочь хозяина трактира, Эльвира, настоящая красавица и, как зачастую бывает с подобными личностями - стерва. Улыбка искажает губы ведьмы. Скарлетт протягивает ладони и, забирая свой заработок, идет прочь из здания. Тошнота подкатывает к горлу от пьяных лиц. Девушка накидывает капюшон на алую копну волос, сглатывая. - Что за..? - девушка огляделась, ища старика-извозчика и его захудалую лошаденку. Скарлетт срывается с места, в нелепых попытках ищет её билет из мирка «деревня Соул» в мир « город Магнолия». Но, как чаще всего бывает, ему следует перевести обратно. Только, где же он? - Корхо-о-о, - зазывает она, бьясь плечами о людей. Толпы, толпы, толпы, и нигде не мелькает седой ореол волос. Гул незнакомо города пугает. Пугают незнакомые люди, незнакомые узкие улочки. Эрза вглядывается в каждое лицо с надеждой. Незнакомцы же смотрят на неё с непониманием. А она всё бежит, бежит, бежит, не распознавая ничего вокруг. «Не покидай, Господи! Мы проделали этот долгий путь длиною в жизнь. Вы убьете меня именно сейчас?» - с мольбой обращается девушка к сердцу и легким, задыхаясь от боли и бега. Вечер медленно таял на небе, сменяясь сумерками. Скарлетт успевает вернуться к трактиру, но и там не видит старика и телегу. И только сейчас, когда сердце нормализирует свой ритм, разум заполоняют тысячные мысли. Как же ей быть? Куда деваться сейчас, темной ночью? Может, кто доставит её до дома? И куда же, Господи, куда же делся извозчик? Но рядом нет тех, кто смог бы доставить её. Да и доставить девушку не смогут. Она не знает дороги… а про деревню Соул, почему-то, не слышал не один житель Магнолии. Затерянная в густых лесах деревушка скрыта от глаз людских. Эрзе впервые в жизни страшно. Страх окутывает, пронизывая ледяными иглами горящее сердце, сжимает и рвёт на кусочки. Скарлеет медленно сползла по стенке, зарывшись пальцами в волосы и скуля. Возможно, она бы и загнулась там, рядом с пропахшим табаком трактиром, немо прося о помощи у звезд. Смотря красными глазами вверх, Эрза медленно засыпала, утонув в пучине суматохи и вселенской скорби. В небо неоновой змеёй взвились тысячи огней фейерверка, огненными цветами взрываясь на темном фоне ночи. Яркие бутоны точно обожгли сами звезды, зардевшись разноцветными лепестками. То тут, то там, взрываясь и грохоча, шипели искры. Алые, желтые, синеющие змеи вот-вот грозились упасть на землю. Точно тысячи звёзд взорвались сегодня, осыпавшись вниз, вниз, на грешные головы. Отражась в карих глазах, взрывались фейерверки. До слуха донесся гул смеха и детского рокота. В нос вновь бил запах свежих яблок и пряностей, будто Магнолия превратилась в один большой пряничный домик. Эрза, пошатываясь, поднялась с места. Шаг, второй, третий, и она уже идёт навстречу прекрасным алым цветкам, зачарованная этой красотой. Ах, как же ты глупа, юная Эрза.