Дороже золота

По мере того, как Трюмпер подходил к Биллу, глаза мальчика становились все больше и больше и страх, плещущийся в них, рос в геометрической прогрессии. Билл явно не до конца понимал, что происходит, потому что вон тот мужчина, который только что разговаривал с его дядей, просто сказал ему, чтобы тот собрал свои вещи, потому что он переезжает, а вот почему и куда именно, так и не объяснил. И такая недосказанность вызывала в нем лишь растерянность и страх. - Ну, чего пялишься? - агрессивно настроенный Том даже не подумал скрывать свое настроение. - Где твои вещи? - Т-там... - Билл ткнул своим тонюсеньким, длинным пальчиком куда-то в сторону, при этом не отрывая взгляда от Трюмпера. Ему показалось, что если он отвернется от него хоть на секунду, то незамедлительно получит пощечину. К этому он привык живя в доме тети, которая "опекала" его, после того как маленький, 5-летний Билл остался сиротой. *** До этого они жили с мамой вдвоем, в небольшом одноэтажном доме на окраине Мюнхена. Жили хоть и небогато, но зато в любви и полной гармонии. Симона души не чаяла в своем маленьком сыночке, который после того, как ее муж, Йорг Каулитц, трагически погиб в автокатастрофе, остался единственным близким человечком, ради которого хотелось и нужно было жить. Она всю свою нерастраченную любовь с лихвой выплескивала на этого черноволосого ангелочка, отчасти чувствуя себя виноватой в том, что мальчик растет без отца. В свою очередь Билл, словно в благодарность ей, рос на удивление добрым и смышленым мальчишкой. К тому же, он был явно одаренным ребенком. Как только он научился держать в ручках карандаши, то сразу начал рисовать целые картины, а не какие-нибудь закорючки и палочки, свойственные для маленького ребенка, чем немало удивлял маму. А как только научился говорить, что, кстати, сделал довольно поздно, в 2,5 года, то целыми днями напевал незамысловатые песенки собственного сочинения, которые выдумывались в основном по принципу "Что вижу - то пою". А когда Симона, глядя на то, как странно крошка-Билли тянет ноты, не выдерживала и смеялась, то он моментально нахмуривая маленькие бровки строгим голосом постановлял "Не смейся!", отчего Симона начинала смеяться еще больше, а Билли еще больше сердиться. Но главной его чертой, так сказать "визитной карточкой", стал взгляд. Он всегда смотрел пристально, словно прожигая во лбу огромную дыру. Его темно-карие, почти черные глаза, обрамленные длинными, по-девичьи завитыми ресничками, будто гипнотизировали, заглядывали внутрь, изучали. Иногда создавалось впечатление, что перед тобой сканирующий аппарат, который спустя пару секунд исследования знал о тебе все: твои мысли, твои эмоции, твои желания. А мамины подруги восхищенно ворковали над ним, мол, глазками будет стрелять так, что от девочек отбоя не будет. А потом Симона заболела. Внезапно, тяжело и необратимо. Да и выяснилось это совершенно случайно, при прохождении планового медицинского осмотра, на который ее послали от работы. Результат анализа крови смутил участкового терапевта и он, для исключения ошибки, послал ее на повторную сдачу анализов. Но и на этот раз они показывали абсолютно то же самое. Худшие предположения подтвердились. Рак. Безусловно, шанс ее спасти был, но, как бывает во многих случаях, главную роль играет не желание выздороветь, не стремление к этому, а элементарное отсутствие денег на такое необходимое лечение. Силы духа и желания победить недуг Симоны хватило ровно на три месяца после страшной вести, и, возможно, это было и главной, решающей ошибкой. Она перестала верить и надеяться. А именно вера, вера в себя, вера в Бога, вера в чудо во многом сильнее материальных вещей. Сколько известно поистине чудесных случаев, когда именно вера спасала жизни, несмотря на медицину, которая буквально ставила крест на человеке. Нет, Симона не сидела и не жалела себя, она просто приняла то, что ее скоро не станет. Она медленно, но уверенно погружалась в отчаяние, но для сына она была все той, же веселой и заботливой мамой, которая с удовольствием играла с ним в полицейских и готовила салатик из тертой морковки с яблоком, посыпанной сахаром. Одним из самых больших страхов для женщины было то, что ее лучик догадается, что с мамой что-то не так, и начнет задавать вопросы, на которые она не смогла бы ответить. Она не смогла бы врать, что все в порядке, глядя в его черные глазки, в уме понимая, что ей остались считанные полгода, а то и меньше. Поэтому она старалась вести себя как можно бодрее и непринужденней, как она бы вела себя, не зная о болезни. Но как не обманывай себя и сына, болезнь обмануть никак нельзя. Симона начала увядать, как сорванный цветок, брошенный на солнцепеке, а вскоре ее не стало. Билл остался один. И до его детского сознания никак не доходило, почему сначала папа бросил его и улетел на небо, а потом и мама? Неужели он такой плохой и непослушный мальчик, что и мама, и папа не хотят с ним дружить и улетают на облака? Чувство вины заполнило его детскую головку с лихвой и поэтому он, когда тетя Марианна сразу после похорон забрала его жить к себе, дал себе слово, что будет самым хорошим и прилежным мальчиком в мире, и тогда мама и папа увидят, как он старается, и обязательно к нему вернутся. Для уверенности он выбежал во двор, посмотрел на небо и прошептал: "Я буду послушным сыночком, только вернитесь", а когда солнышко, будто в ответ на его слова, выглянуло из-за тучки, слепя ярким светом, Билл воспринял это как знак того, что родители его услышали. Но как бы он не старался, как бы хорошо себя не вел, ни мама, ни папа к нему не приходили. Сначала он подумал, что прилагает недостаточно усилий, чтобы исправиться, потом он начал сердиться, что ничего не получается, а потом и вовсе отчаялся что-либо изменить. Его детские мечты рушились на глазах, да и жить в доме тети становилось все сложнее и сложнее. Поначалу, как он только переехал туда, все было более-менее хорошо: о нем заботились и, как тогда казалось маленькому Биллу, даже любили. Значительно позже, уже подросший Билл, анализируя события того времени, сделал вывод, что они нянчились с ним исключительно из жалости к 5-летнему мальчику, оставшемуся сиротой, и из чувства долга к умершей Симоне, но в душе считая его ребенком со странностями, "инородным" элементом в их семье, потихоньку начиная презирать мальчика за его слабость и болезненность, потому что его постоянно приходилось лечить и покупать целые пакеты лекарств, что с природной жадностью Альтманов считалось непомерными растратами, а когда с этих чувств упала маска заботы, вот тогда для Билла начался сущий ад: его били, жестоко наказывали за эфемерные провинности, днями не кормили, не разрешая даже подходить к кухне, чтобы ненароком служанка не кинула ему, как собачонку, кусок хлеба, его называли отродьем и запирали в кладовке, чтобы не мешал им принимать гостей. А потом эта самая кладовка и стала ему жилищем: его выселили из детской, там, где он жил с двоюродным братом Робертом, его ровесником, мальчиком избалованным, невоспитанным и хамоватым, мерзким во всех отношениях и поставили в небольшой, темной, заставленной всяким хламом комнатке, полусломанную железную кровать с тонким, комковатым матрасом. Никому до него не было дела, и Биллу казалось, что даже если он сдохнет в этой затхлой комнатенке, его пропажу заметят только спустя некоторое время, когда его труп начнет разлагаться и зловонно пахнуть. Он вечно выслушивал издевки двоюродного братца и тетки, которые говорили, какая он неблагодарная тварь и совершенно не ценит их заботы. А Биллу от такой "заботы" удавиться хотелось, лишь бы не ощущать "любовь" милых родственников. Сначала он не понимал, почему с ним так обращаются. Чем же он хуже Роберта, с которого пылинки сдувают и потакают всем его капризам, а когда он пришел к дяде и пожаловался, что его ботиночки совершенно расклеились и стали ему малы, тот отвесил ему такую оплеуху, что маленький и худенький Билл отлетел в сторону и ударился спинкой об острый угол обеденного стола, а когда он свалился на пол и горько заплакал от боли, дядька схватил его за ухо и отволок в кладовку. Несмотря на все издевательства, Билл с его детской наивностью и простотой отчаянно пытался пойти на контакт с родственниками, пытался с ними общаться и даже рисовал им рисунки, пытаясь порадовать и показать, что он вовсе не "мусор", как его иногда называли, а хороший и способный мальчик. Но все его рисунки, оказавшись в руках у Альтманов, мгновенно отправлялись в камин, и Билл со слезами наблюдал, как его старания быстро поглощаются огнем. Он тянулся - его отталкивали. Такое положение дел было до тех пор, пока Биллу не исполнилось 8 лет, а затем он понял, что ему никак не добиться расположения родственников, как бы он не лез из кожи вон, и просто стал плыть по течению. Не пнули, не обозвали и не унизили? День прошел превосходно! Он пересмотрел свою политику и теперь сам старался не попадаться им на глаза и быть как можно менее заметным для окружающих. Получалось это у него или нет - дело прошлое. Сейчас, похоже, его ждал новый этап жизни.