avec moi

Моцарт пробирался по холодным коридорам, стараясь быть как можно тише. С его прибытия в августе прошло меньше полугода, на дворе стоял теплый гонконгский ноябрь, но ориентироваться в жилых помещениях он так и не научился. Особенно в потемках. В отличие от многих работников Шаттердома Вольфганг находился в приятельских отношениях c немецкими учеными, которых перебросили вместе с Анкориджским шаттердомом (вернее сказать, вместе с тем, что от него осталось). Ньютон был более общительным, но как рейнджер Моцарт был не во всем с ним согласен. Со всех шаттердомов поступали новости о потерях, а ученый был буквально одержим кайдзю. Да, изучать их было очень важно, но все же, все же, все же... Доктор Готтлиб, хоть и был более угрюмым и неразговорчивым, чем его коллега, работал над прогнозированием явлений кайдзю, что Вольфгангу казалось более практически полезным. Ученые держались немного в стороне от всех, что можно было принять за высокомерие, если бы не чрезвычайная неловкость обоих в социальных коммуникациях. В лице рейнджера они находили и благодарного слушателя, и связь с миром вне лаборатории. Ньют всегда был рад потрепаться о слухах и сплетнях, а Готтлиб с удовольствием рассказывал свои последние наблюдения и гипотезы, если состроить лицо повнимательнее. Так Вольфганг узнал, что в ближайшую неделю нападений кайдзю не предвидится, а посему решил устроить себе небольшой отдых. Ускользнув вечером с базы, он провел вечер, гуляя по Гонконгу, пробуя местную еду и наслаждаясь жизнью. Иногда, буквально на секунду, ему удавалось поймать ощущение, что кайдзю приснились ему в страшном сне, что ничего этого нет на самом деле. Но реальность возвращалась рогатым силуэтом, обозначавшим вход в убежище, или ребёнком с брелком егеря на рюкзаке. Граффити на стенах, витрины, выброшенные кем-то газеты — всё принадлежало миру войны, миру кайдзю. Но иногда, буквально на секунду... За самовольную отлучку могли серьезно наказать, но у Моцарта получилось проскользнуть в шаттердом незамеченным. А теперь он потерялся в жилой части, свет был притушен, и коридоры, при свете дня казавшиеся почти одинаковыми, в тусклом освещении превратились в близнецов. Внезапно Вольфганг заметил свет в конце одного из поворотов. «Если там кто-то не спит, - подумал он, - то у них наверняка можно спросить направление. Или, в крайнем случае, переночевать на полу.» Он подошел к открытой двери и замер на пороге. Конечно, из всех жилых комнат, свет горел только у Сальери. Конечно. Офицер сидит на кровати, локти уперты в колени, лицо спрятано в ладонях. Кажется, он вот вот собирался закрыть дверь и лечь спать. Вольфганг начинает думать, что проплутать в коридорах до подъема не такая уж плохая идея, но тут Антонио поднимает глаза и замечает стоящего в проеме гостя. - Моцарт? Что вы здесь делаете? - его глаза покраснели, голос кажется хриплым. Вольфганг знает, видел такое, когда сестра возвращалась домой из школы, где её травили, когда сам, после нервного срыва перед концертом, пытался уверить мать, что все хорошо. - С вами все в порядке? - обеспокоенно спрашивает он. Хотя заранее знает, что ему ответят - Говорите что вы хотели или уходите. Это вас не касается, - конечно, чего еще ждать от человека, выстроившего вокруг себя стену не хуже той, что сейчас охраняет побережья Тихого океана. - Нет, простите, - парирует Моцарт. - Вы — главный техник шаттердома, от вашего состояния зависят все егеря в этом месте, а значит, и я. - Я достаточно профессионален, чтобы от моего эмоционального состояния не зависело ничего. Я не буду говорить с вами о своих личных проблемах. Туше. - А, так это личное? Ну, давайте, вас бросили? - Моцарт мелет ерунду только чтобы не оставаться в тишине, чтобы его собеседник не одумался и не выставил его вон. - Кто эта жестокосердная? Или жестокосердный? Дайте угадаю, вы не видитесь, на расстоянии поддерживать отношения ужасно тяжело, он_а... - Моцарт, заткнитесь, - обрывает его Антонио. Рейнджер замолкает на середине предложения, но не уходит, а молча стоит, прислонившись к дверному проему. «Если я не расскажу, - думает Сальери, - завтра по шаттердому будут гулять версии одна интереснее другой». Поэтому он заговаривает снова: - Мне звонил отец. Приглашал работать с ним над программой стены. Опять. Говорил, что я трачу свою жизнь на программу, которую закроют через два месяца. Что я не бросил все только потому, что упрямство берет верх над здравым смыслом. Что я.. Сальери закрывает лицо руками и дышит прерывисто, как будто вот-вот заплачет. Вольфганг не может больше смотреть на него, он срывается с места и обнимает собеседника, потому что не знает, что ещё можно придумать, что сказать. Колени чувствуют холод пола, но руки Антонио цепляются за его кожаную куртку, как будто прося не уходить, не оставлять одного. И Моцарт остается. - Я прошу вас, рейнджер, - отстраняясь, говорит Сальери, - чтобы произошедшее осталось между нами. - За кого вы меня принимаете, - притворно обижается Моцарт, - Я, быть может, и сплетник, но не болтун. - Хорошо. Они смотрят друг на друга, и Вольфганг может поклясться, где-то там, в глубине глаз, сидит улыбка. Не ироничная, уставшая, вымученная улыбка, но что-то радостное. А может, ему только кажется.