"Я здесь погребен..."

Артур проснулся от надоедливого стука в окно: дождь так и не прекращал идти со вчерашнего дня, и сейчас, утром, он только усилился, стуча по стеклу с такой силой, что становилось неспокойно за то, выдержат ли ветхие оконные рамы подобное испытание. Пока они успешно справлялись со своей задачей и стойко противостояли холодному ливню, чего нельзя было сказать об Артуре. Едва открыв глаза, он почувствовал знакомый ему дискомфорт в районе горла, что говорило о том, чего так боялся Франциск: Кёркленд простудился. Он не соврал, когда говорил, что климат в его родной стране очень дождливый и холодный, но соврал, когда заявил о том, что привык к нему. На самом деле он очень легко простужался и болел каждый раз, когда имел неосторожность переохладиться. Франциску он соврал по причине того, что все же надеялся избежать неприятной участи на этот раз, однако его слабый иммунитет решил иначе и поступил по-своему. Приложив немалое усилие, Артур приподнялся и сел на кровати, прислушиваясь к своим ощущениям и пытаясь определить, насколько глубоко болезнь поразила его на этот раз. К зудящему горлу прибавился заложенный нос, слабость во всем теле и ненавязчивая, но оттого не менее неприятная головная боль. Приложив руку ко лбу, он также заключил, что жара пока не было. Избежать его удавалось лишь в очень редких случаях, но Артур надеялся, что болезнь пройдет легко на этот раз. — Доброе утро, Артур, — раздалось уже ставшее привычным за несколько дней приветствие. Франциск каждый раз будто чувствовал, что Артур уже проснулся, и почти сразу же приходил. Но также было вполне вероятно, что он всю ночь был в спальне и просто скрывал свое присутствие вплоть до пробуждения гостя. — Доброе, — прохрипел в ответ Кёркленд, отметив про себя, что скрыть болезнь ему никак не удастся: голос выдавал его. — Вы бледно выглядите, — подметил Франциск, почувствовав неладное и тут же оказавшись ближе к кровати, чтобы рассмотреть Артура получше и точно для себя понять, болен тот или нет. — Едва ли не бледнее меня! — До вашей бледности мне еще далеко, я помирать пока не собираюсь, — невесело усмехнулся британец и потер глаза, которые начали слезиться от забитого носа. — Судя по тому, как халатно вы отнеслись к моему совету вчера, жить долго вы тоже не планируете, — не остался в долгу Франциск, убедившись в своих догадках окончательно. — Не в первый раз, переживу, — махнул рукой Артур и предпринял попытку подняться с кровати. Болезненная слабость не позволила ему сделать это, и он покачнулся, чем вызвал обеспокоенный вздох у призрака. — Артур! Так вы соврали вчера, когда рассказывали о своем крепком здоровье! — Франциск оказался совсем рядом, будто хотел поддержать Артура и не дать ему упасть, однако он был не в силах это сделать и мог лишь возмущаться. — Не соврал, а приукрасил, — буркнул Кёркленд, покачиваясь. — Со мной все хорошо, выпью пару чашек чая, и со мной все будет в порядке, — на этот раз он не врал. Он и в самом деле лечился только горячим чаем и крепким сном, и обычно болезнь отступала через два или три дня, если не перерастала в лихорадку. — Если после этого вы вернетесь в постель, то я прощу вам ваше вранье, — поставил условие Франциск, решив для себя, что сегодня он ни на минуту не оставит своего гостя. Он переживал за него, переживал искренне. При жизни он ни о ком не волновался подобным образом, но было ли это связано с его новой призрачной сущностью? — Мне хочется этого ничуть не меньше, уж поверьте, — ответил Артур, понемногу приходя в себя. Слабость от резкого подъема становилась все менее ощутимой, позволяя покинуть спальню и перейти на кухню, чтобы заварить чай. А Франциск, как и хотел, отправился следом, хоть и понимал, что не сможет ничем помочь, если на гостя вновь нападет приступ слабости. Просто так ему было намного спокойнее. Но еще спокойнее ему стало тогда, когда Артур все же сделал себе чай и вернулся в постель. Тот, несмотря на недуг, чувствовал себя теперь очень уютно. Любой чай казался ему куда вкуснее и приятнее, когда за окном бушевал ливень. То тепло, которое разливалось по телу при каждом глотке, становилось куда ощутимее. Ощутимее становилось и тепло одеяла, которым Артур тщательно укутался, намереваясь уснуть. Все это время Франциск продолжал наблюдать за ним, чувствуя непреодолимое желание подоткнуть одеяло, присесть рядом и, если разрешат, даже запустить пальцы в светлые непослушные волосы, перебирая их до тех пор, пока Артур не уснет. Но он не мог сделать ничего из этого, а лишь наблюдать со стороны в надежде на то, что гостю не станет хуже. — На мне что, розы растут? — тихо спросил Артур, не поднимая век. Он чувствовал на себе этот пристальный взгляд призрака и с закрытыми глазами. — Если бы, Артур, если бы, — вздохнул Франциск и покачал головой, отметив про себя, что Кёркленд даже во время болезни не перестает говорить колкости. Существовали ли вообще ситуации, когда он их не говорил? Бонфуа мог вспомнить лишь самые первые дни знакомства, но чем было дальше от этого знаменательного для, тем более явно Артур показывал свой истинный характер. — Я все равно не покину вас в таком состоянии. — Впервые встречаю призрака, который бы так волновался за человека, — усмехнулся британец и лениво приоткрыл глаза, обратив взгляд на призрака перед собой. — Судя по вашему поведению, о вас и люди так не заботились, и я даже понимаю, почему, — Франциск улыбнулся, показывая тем самым, что говорит подобное не со зла. — Мне и возразить нечего, — признал свое поражение Артур. — У Альфреда и то сочувствия меньше было. — Кто такой Альфред? — призрак склонил голову в вопросительном жесте. Он был уверен, что ранее это имя не звучало в их беседах. — А... Племянник, — пояснил Кёркленд, снова закрывая глаза. Сон уже начинал морить его. — В Америку уехал... Совсем от рук... отбился... — неразборчиво проговорил он, погружаясь в глубокий болезненный сон. Франциску было очень интересно узнать, что же это за история с племянником, но об этом можно было спросить и позже, когда Артур проснется и будет чувствовать себя лучше. А пока призрак мог развлечь себя, наблюдая за безмятежным сном этого упрямого и колкого британца. После сна Артуру и в самом деле стало лучше. Он все еще ощущал слабость и боль в горле, но поход на кухню оказался куда более легким, чем в первый раз. Он даже нашел в себе силы на то, чтобы приготовить легкий обед, но после снова вернулся в кровать из-за того, что Франциск упорно настаивал на этом. А уже в спальне он попросил рассказать историю про племянника до конца. Уж очень ему было интересно, что за семья может быть у такого человека, как Артур; до сегодняшнего дня Франциск и вовсе пребывал в уверенности, что у него никого нет. Жаль, что история оказалась весьма прозаична! Альфред даже и племянником Артуру не был, а так, воспитанником, который вырос и переехал на другой континент, оставив бывшего опекуна в полном одиночестве. Франциск даже мысленно посочувствовал ему. — Я, конечно, сообщил ему, что временно переехал во Францию, но не думаю, что он почтит нас своим присутствием, — закончил свой рассказ Артур, стараясь говорить так, чтобы скрыть свою обиду на племянника. — Мне все равно, пусть не приезжает, — добавил он, будто и сам себе не верил. — А что вы будете делать, если он все же приедет? — предпринял Франциск попытку вывести британца на чистую воду. Он и так не сомневался, что тот скрывает свои истинные чувства, но хотел услышать это от Артура. — Если бы я был хоть немного уверен, что он приедет, то подумал бы над этим, — продолжал изображать безразличие Кёркленд, хотя он уже давно для себя решил, что первым делом показал бы Альфреду свой новый дом, приготовил бы для него вкусный ужин, сводил бы его в город, то и дело расспрашивая о делах, не забывая делать вид, что это ему совсем неинтересно. Он не видел его уже несколько лет, но регулярно получал письма. Если бы не они, он бы и вовсе решил, что его племянника нет в живых. — А я чувствую, что он приедет, — не унимался Франциск, и это уже начинало действовать Артуру на нервы. Он не любил подобные разговоры и уже несколько раз пожалел о том, что нечаянно проболтался об Альфреде, поэтому поспешил сменить тему разговора на любую другую и заговорил о своих книгах. Об этом ему было говорить куда легче и приятнее, и Франциск уступил ему на этот раз, поддавшись этому. За разговорами они провели весь оставшийся вечер. Это было едва ли не единственное занятие, которое они могли себе позволить с учетом того, что Артуру было нежелательно покидать постель. Ему становилось лучше, но ближе к ночи вернулось непреодолимое желание спать. Он и на этот раз уснул в процессе разговора, чем вызвал у Франциска очередную усмешку. Но покидать спальню в эту ночь призрак не собирался. Он чувствовал, что ему стоит остаться здесь и наблюдать за состоянием Артура. Ему могло стать хуже в любой момент, Франциск знал это, хоть сам и болел довольно редко при жизни. Последняя свеча, оставленная в канделябре, с тихим шипением потухла, и комната погрузилась в кромешную темноту. И лишь тогда, когда глаза Франциска привыкли к темноте, и он вновь мог различить лицо Артура, он заметил, что что-то не так. Лицо Кёркленда больше не выглядело столь безмятежно, он начал хмуриться сквозь сон. Его дыхание начало учащаться, становилось сбивчивым, судорожным и шумным. На лбу начали проступать едва заметные капельки пота, и это стало тем, что убедило Франциска: у Артура начиналась лихорадка. — Артур! — призрак оказался у самого изголовья постели, чувствуя, что от собственного бессилия у него едва ли не начиналась паника. — Артур, с тобой все хорошо?! — спросил он как можно громче, чтобы Артур услышал его сквозь пелену лихорадки. Но Артур ничего не отвечал. Франциск продолжал звать его, надеясь тем самым хоть немного привести в чувство, но вместо ответа тот лишь метался по кровати, сбивчиво бормоча фразы, которые невозможно было разобрать. Лихорадка уже завладела им, уже начала действовать на него, подбрасывая в больное, истерзанное головной болью подсознание тревожные картины прошлого. Она высвобождала все те воспоминания, которые хотелось забыть, она забралась в самые глубокие и потаенные места души, до которых не смог добраться Франциск. Франциск судорожно соображал, чем помочь Артуру. Он перебирал в голове собственные воспоминания из детства, пытаясь вспомнить что-то важное, но уже частично утерянное. Он хватался за голову, едва не вырывая свои волосы, и метался из одного угла спальни в другой, пытаясь достать из утерянных еще в юности фрагментов прошлого то самое, что так просилось наружу и обещало помочь. Франциск остановил свои метания и вновь оказался у изголовья кровати, на которой мучительно стонал Артур. Он вспоминал. Вспоминал, как будучи совсем еще ребенком он испытывал все то же самое, что испытывает сейчас Артур. И что-то, что вытащило его из этого жаркого омута. К стонам и тяжелому дыханию Артура прибавился мягкий, низкий голос Франциска. Сам того не понимая, он начал напевать давно забытую песню. Несмотря на недавнюю панику, его голос звучал спокойно и умиротворенно. Он разливался по комнате, постепенно заполняя ее полностью. Дыхание Артура начинало выравниваться. Эта песня, старая, забытая многими, освобождала от оков лихорадки и отгоняла ее прочь. Та самая песня, которую пела мать Франциска, когда тот болел в детстве. Он понял это только тогда, когда закончил, с удивлением отметив, что лицо Кёркленда теперь снова выглядело безмятежно. — Ну и ну, — сказал самому себе он, облегченно выдохнув. — Я и подумать не мог, что помню эту песенку, — Франциск как-то грустно усмехнулся. Он почти не помнил свою мать, но сейчас смог вспомнить песню, которую она пела ему всякий раз, когда это было нужно. А еще он вспомнил, что каждый раз после этой песни его целовали в лоб. И пусть Артур этого даже не почувствует, Франциск решил не нарушать семейную традицию и оставил на все еще влажном после лихорадки лбу отпечаток мертвенно-холодных губ.