Second chance

За поцелуй, убийство или взгляд Счета нам предоставит новый день. Любимая, что будущее? Тень… Нил Гейман.

      Семья Джармуш, какую ее знал Саймон, всегда была маленькой, но удивительно крепкой. Коллинз не был знаком с родителями Глории, что уж говорить о покойном брате своей коллеги. Поэтому Джармуш в его понимании составляли всего два элемента: Глория и Уилл. И каким-то чудом в эту самую семью вошел и Саймон Коллинз.       После рождения малыша Уилла Саймон все реже проводил вечера в барах или в своей задрипанной однокомнатной квартирке на отшибе Куинса. Его вторым домом стало панельное синее строение на Флэтбуш Димас–парк.       Саймон знал, что своей семьи у него никогда не будет. Он просто не хотел портить жизнь той несчастной, которая рискнет связать себя узами брака с таким человеком, как Коллинз. Он выбрал своим уделом одиночество и работу. Пока в жизни его не появилась заноза Глория, которая потом переросла в нечто большее, нечто важное.       С родной сестрой у Коллинза в последнее время были паршивые отношения. Виола пошла по стопам своего тупорылого старшего брата и пристрастилась к кокаину, а Саймон вдалбливал в ее белокурую головку слова о том, что этим самым Виола ставит крест на своей жизни.       Но все без толку. Он ведь не Брок Рамлоу. Человек, который одним словом мог выбить тебя из колеи сильнее, чем прямой в челюсть. Брок сумел вытащить Коллинза из наркотической зависимости, поставил его на ноги, дал цель подниматься с постели каждое утро.       Виола была сестрой на генетическом, кровном уровне. Глория же стала его сестрой на уровне духовном. Он не боялся признаться ей в своем мерзком прошлом, потому что знал – Джармуш не стукачка. И Саймон был безмерно благодарен Глории за то, что, несмотря на правду, она позволяла ему приходить в ее дом и нянчить своего сына, его крестника.       Саймон все еще в деталях помнил тот день, когда все это развалилось. Когда его семья разбилась о камни реальности, как одиночество и ненависть ко всему людскому снова взяло верх над только начавшим заживать сердцем Коллинза.       Вильяму тогда исполнилось года четыре, но Глория все еще сидела дома, правда, перебралась окончательно из злосчастного Техаса обратно в Нью–Йорк.       Саймон спешил к Джармуш после обычной тренировки и прогона одной из операций, которая ждала их на будущей неделе, когда в коридоре его тормознул сам командир.       – Куда так летишь, огурчик?       Коллинз не знал, с какого хрена Рамлоу наградил его таким прозвищем, но не пытался пререкаться. Хотя бы не кусок говна или мешок с дерьмом, как Брок окрестил некоторых в Щите.       – У сына Джармуш на прошлой неделе был день рождения, – улыбнулся Саймон, сжимая в руках небольшой сверток, который привез с собой из Японии, где они провели последнюю операцию. – Хочу подарить кое-что.       В глазах Рамлоу тогда что-то блеснуло, вот только Саймон не представлял, что это такое. В тот момент не представлял, даже не думал о том, что лучше бы ему было не говорить о Джармуш при командире вообще.       – Вот как, – хмыкнул Рамлоу, подходя ближе к Саймону. – И часто ты навещаешь вот так Джармуш?       – Бывает, – Саймон все еще не видел опасный блеск в глазах командира. – Мы с Глорией часто видимся, я навещаю ее, помогаю с сыном. Знаете, ей тяжко без поддержки.       Рамлоу внимательно всматривался в лицо Коллинза и просто не верил своим ушам. А Саймон будто бы даже не пытался ничего скрывать, будто все так и должно быть.       Если во время беременности и в первый год после родов Глория была похожа на медленно сходящую с ума женоподобную фурию, то теперь она все больше напоминала прежнюю Джармуш. И это радовало. Глория боец, это всегда было понятно. Вот это и отделяло ее от других. Как бы жизнь ее ни била, как бы ни принижала, Глория каждый раз поднималась на ноги и шла дальше, как бы тяжело не было.       – Дальше будет лучше, – повторяла она, улыбаясь и наблюдая, как Саймон уминает ее рагу. – Все дерьмо рано или поздно закончится. Пережить это, а дальше… будет легче, да?       – Дерьмо, – пролепетал следом за матерью Вильям, устроившись на ее коленях.       Глаза Джармуш округлились, а следом она еле сдержалась, чтобы не выругаться еще раз. Саймон лишь давился рагу со смеху. Малыш был смышленым, даже слишком, как казалось Глории.       Саймон, если и оставался до вечера, всегда помогал Глории укладывать Уилла, который будто бы никогда не уставал. И только на руках крестного глаза мальчишки стремительно слипались, и ребенок проваливался в крепкий сон.       – Бросай к черту эту службу, – сказала Глория, провожая Саймона. – Тебе бы только с детьми работать, честно.       – Да, – протянул Коллинз, делая шаг в сырую октябрьскую ночь. – Только вот мой послужной список вряд ли устроит хоть одного работодателя, помимо Щита.       Глория улыбнулась, но не стала наговаривать ложных, успокаивающих речей. Вместо этого она сказала то, что и по сей день Саймон Коллинз бережно хранит в глубинах своего затвердевшего сердца.       – Каждый из нас достоин семьи, Сай. Это меняет нас, очень сильно. Посмотри хотя бы на меня. Какой я была раньше, и какой становлюсь теперь. Я же тоже считаю себя ужасным, недостойным человеком. Нам всем есть, за что ненавидеть себя. Но без этого… сложно. Ты заслуживаешь подобного, возможно, даже больше, чем все сотрудники Удара вместе взятые.       – Под венец, что ли, зовешь? – хохотнул Коллинз.       – Мечтай, – буркнула Глория и, обняв его на прощание, вернулась к своим скучным, но спокойным домашним делам.       И она даже не заметила молчаливую грозную тень, поджидающую Коллинза возле его машины. Первый удар пришелся под ребра, второй и третий опустили его на колени, а затем уже на губах Саймон почувствовал первый металлический и сводящий зубы вкус собственной крови.       Брок Рамлоу бил его с яростью, нещадно, но так, чтобы парень не мог закричать. Да он бы и не стал это делать, Коллинз слишком горд, и командир прекрасно это знал.       – Еще раз появишься на ее пороге, еще хоть раз узнаю, что ты, кусок говна, крутишься возле Джармуш, то убью, – прошипел на ухо Брок, поднимая совершенно не сопротивляющегося Коллинза за грудки. – Она моя, понял? Моя, сволочь.       Даже когда Рамлоу бросил Саймона на холодном, влажном асфальте, тот поднялся не сразу. Кровь заливала все лицо, ребра были сломаны, точно так же, как и челюсть, пальцы на руках. Командир мог с легкостью забить его до смерти, а Коллинз бы даже не пискнул.       Спустя минут двадцать он поднялся на ноги и, шатаясь и постанывая от боли, забрался в машину. Тогда-то его и остановили патрульные, вовремя, потому что Коллинз и так вел через силу, да еще и мог в любой момент потерять сознание, так как ко всему прочему командир наградил его еще и сотрясением.       Полицейские, в непонимании таращась на разбитое и окровавленное лицо Коллинза, тут же вызвали скорую, и Саймона увезли в больницу.       Через два дня в палату пришла она. Черт знает, как Глория прознала о случившемся, только лицо ее было таким бледным, таким напуганным, что создавалось впечатление, будто Джармуш сильно больна.       Она плакала, явно не один день. Глаза все красные, распухшие. Саймон смотрел на нее и понимал, что Рамлоу, скорее всего, сам ей все рассказал. Позвонил сразу же или появился на пороге ее дома. Угрожал ей? Орал на нее?       – Саймон, – всхлипнула Глория, подходя ближе к его койке.       А он все смотрел на нее. Он все понял еще тогда, когда Рамлоу продолжал избивать его. Новая семья Саймона Коллинза в тот день окончательно развалилась так, что восстановить эту крепость не удастся уже никогда.       – Шлюха.       Он произнес это с таким отвращением, что даже самому Саймону стало тошно. Глория замерла на месте, глядя на распухшее, покрытое синяками и ранами лицо, но не проронила ни слова. Она тоже все поняла.       И вспоминая все это, Саймон Коллинз не мог поверить, что Глория опять наступила на те же самые грабли. Он сопровождал Джеймса Барнса в зал, где его должны судить, примерно догадываясь, какой вердикт вынесет совет.       Глория, делящая постель со своим же командиром, родившая от него ребенка, стала изгоем в глазах Саймона. Он просто не мог поверить, что Джармуш, которую он чуть ли не боготворил, была обычной бабой, раздвигающей ноги перед тем, у кого ранг и чин повыше. А после падения Щита и вскрытия людей Гидры Коллинз с новой волной возненавидел Джармуш.       Как она могла не знать этого? Столько лет спать с Рамлоу и даже не заметить ничего необычного? Коллинза это бесило со страшной силой. Но постепенно гнев его успокаивался, хотя, когда четыре с лишним месяца назад он столкнулся с Джармуш в одном кабинете, Саймон снова почувствовал это. Отвращение. Ненависть. Боль.       Казалось бы, она изменилась. Мозги встали на место, но нет. Джеймс, вашу мать, Барнс. Зимний Солдат. Саймон не мог понять. Почему? Почему именно Барнс? Вокруг Глории столько мужчин, а она выбрала наемного убийцу из Гидры, с букетом психических расстройств и уродским протезом вместо руки.       Что происходит в голове и сердце этой женщины Саймон, кажется, никогда не узнает. Но одно он понял, рассматривая суровый профиль Зимнего Солдата: Глория что-то увидела в нем. Сумела найти человека во всем этом месиве жестокости и нервозности.       Джармуш верит, что Барнс заслуживает свободы. Почему же они все должны верить в обратное? Только потому, что не видят, не хотят присмотреться ближе.       – Это не мое дело, – Саймон шептал на ухо Барнсу, пока расстегивал его наручники, – но, что бы тебе не сказали за этими дверьми, борись. Не поддавайся. Ради нее, Барнс. Ради Глории.

***

      Конец апреля в Нью–Йорке выдался теплым, практически жарким. Глория смахнула капли пота со лба, внимательно наблюдая за тем, что происходило на бейсбольном поле. Рядом с ней сидели две мамаши, которые ни на минуту не замолкали, с начала матча успев обсосать каждую тему: от школьных оценок до постельных приключений с мужьями и любовниками.       Джармуш старалась абстрагироваться, наблюдая за тем, как ее Вильям вышагивает к нужной базе, покручивая в руках биту. Личико сосредоточенное, губы поджаты, глаза пылают. Казалось, Глория перестала дышать. Питчер был крупнее, опытнее. Команда из Бронкса, счет почти равный.       Чендж-ап. Прямая подача, мяч двигается медленно, из-за чего отбивающему сложно выбрать момент удара. Если Уилл начинал увлекаться чем-то, то на Глорию раз за разом валилась лавина информации, в которой хочешь не хочешь, нужно было разбираться.       Вильям отбил в страйк-зоне, мяч не вылетел за границы поля. Бросив биту, мальчишка рванул против часовой стрелки. Небольшой стадион на парк Проспект выл и рокотал, пока Вильям перебегал от базы к базе.       – Давай, малыш, давай, – шептала Глория, до боли сжимая руки в кулаки.       А потом она подпрыгнула и закричала так, что рядом сидящие мамаши вздрогнули. Счет сравнялся. Уилл довольно размахивал руками, двигаясь к своей команде, которая встречала его радостными криками и овациями.       Был объявлен перерыв, поэтому Джармуш спустилась с трибуны. Размять ноги и взять вишневой колы в аппарате на парковке. Сердце ее до сих пор стучало как безумное. Приход весны основал начало сезона, а значит, таких вот дней, которые Глория будет проводить в нервном припадке на трибунах стадионов, станет заметно больше.       – У Вильяма хорошая рука, – раздался голос, от которого Джармуш автоматически развернулась, в который раз забыв о том, что набедренной кобуры у нее больше нет.       Она таращилась на человека, который прислонился спиной к стволу старого вяза, листья которого уже начали распускаться. Глория не верила своим глазам. Сколько месяцев они не виделись? Она ничего, совершенно ничего не знала о его судьбе. И вот, спустя столько времени, он стоит перед ней, такой настоящий, живой.       – Прости, напугал, – улыбнулся Баки.       – Как.., – только и смогла выдохнуть Глория. Голос моментально начал дрожать, и Джармуш понимала, что вот-вот разрыдается.       – У меня только сейчас хватило смелости, – улыбка исчезла с лица Барнса, и в его серых глазах снова появился уже такой родной холодок. – На прошлой неделе вернулся с задания, нужно было разобраться…       – Задания? – переспросила Глория, все еще не веря в реальность происходящего.       – А, верно, – нервно усмехнулся Барнс. – Ты же не в курсе. Я работаю на Щит.       Казалось, Глория вообще не понимает, что он говорит, поэтому Барнс, вздохнув, рассказал ей о том, что теперь представляет собой его жизнь.       – Никакого суда не было, Глория. Я вошел в пустой зал, где сидел совет. Старк, Хилл, Коулсон, Росс, еще парочка людей с верхушек. Мне было выдвинуто условие: либо работаю на них, конечно, тайно, либо отправляюсь в Холодильник.       – Боже… Мерзавцы. Они все это решили заранее, Баки. Все эти четыре месяца были лишь спектаклем, – Джармуш замолчала, осознав, в каком контексте прозвучали сейчас ее же слова. – Я не знала этого, Баки. Правда. Только…       – Знаю. В день последнего допроса Росс угрожал тебе тюрьмой, если ты раскроешь их план или попытаешься выйти на контакт со мной. Они и это мне рассказали.       – Прости.       – Здесь нет твоей вины. Тебя просто использовали, чтобы отвлекать меня и Стива.       Глория опустила голову, стараясь подавить подступающую истерику. За ее спиной, на стадионе, прошла волна из гула и аплодисментов.       – Так, значит, ты теперь тайный агент Щита. Работаешь на Коулсона?       Барнс лишь кивнул, внимательно разглядывая Глорию. Совсем не изменилась, только пропала эта нервозность и печаль в глазах. Правда, когда она снова подняла голову и посмотрела на него, Баки увидел тоску, и сердце его заскрежетало.       – Нам нельзя видится, Барнс. Я под…       – Уже нет, – заметив непонимающий взгляд Глории, Баки добавил. – С тебя сняты все обвинения. Никаких дел, никакого преследования.       – Что?       – Это было моим условием. Я буду работать на Щит в обмен на снятие всех обвинений с тебя.       Он не хотел этого говорить, но слова против воли вырвались наружу. Баки хотел, чтобы Глория знала, что теперь она в безопасности, что все кошмары закончились.       – Ты.., – выдохнула женщина, подходя ближе, – ты… ты…       Козел, ублюдок, сволочь. Барнс ждал гнева. Ведь мог появится перед ней еще в день суда. Ведь все решилось тогда. Глория Щиту вообще была не нужна, кажется, Коулсон был даже рад подписать указ о закрытии расследовании по делу Глории Джармуш. Зачем она им вообще была нужна все это время, Баки не знал.       Но он боялся. Те четыре месяца их сдерживала мысль, что все это рано или поздно закончится. Их тайные, запретные отношения были чем-то новым, будоражащим. А после… Баки не знал, готов ли он делать еще один шаг. Готова ли Глория. Нужен ли в ее жизни еще один прихвостень Гидры.       – Ты невыносимый идиот, Барнс.       И он не смог сдержать улыбки.       – Я так скучала по тебе, господи. Так скучала…

***

      Первые майские дни были жаркими, но Барнсу нравилась такая жара. В Нью–Йорке весной всегда было просто чудесно, и он это хорошо помнил даже из далеких двадцатых и тридцатых.       В синем доме на Флэтбуш Димас–парк было тихо. Поэтому Барнс молча ходил по пустым комнатам, сложив руки за спиной. Утром он и Стив только вернулись с задания, а Роджерс тут же укатил во Флориду, где у Эллен будет концерт.       Баки лишь смеялся себе под нос, наблюдая, как Роджерс нервно набирает на смартфоне адреса цветочных магазинов Орландо.       Он спустился на кухню и огляделся по сторонам. Это не квартира Роджерса, где уют поддерживала лишь серая кошка, к которой Капитан так привязался, что не захотел расставаться с ней. Барнсу пришлось уступить животное.       Барнс сел за стол, постучал костяшками пальцев по деревянной поверхности, поднялся, открыл раза четыре холодильник. Взял в руки бутылку пива и тут же поставил ее обратно. Снова сел за стол и нервно поглядел на часы.       Через сорок минут на улице раздался знакомый рокот мотора вишневой шевроле, но Барнс остался сидеть на месте. Машина въехала на парковку, мотор заглох. Хлопок двери, топот ног, скрип ступеньки, которую никто так и не починил.       – Баки!       Уилл Джармуш повис на шее мужчины, который ловко поднял парнишку над землей живой рукой. Мальчик был в форме своей команды, а темные, непослушные волосы растрепались как у чертенка.       – Прости, что не смог приехать на матч, – сказал Барнс, ставя мальчишку на ноги.       – Не страшно. Все равно игра была скучной. Мы победили этих недотеп из Куинса, даже не напрягаясь.       – Разумеется. Мама где?       – Сумки достает.       Глория пыхтела возле багажника, но когда ее талию накрыли две руки, одна теплая, почти горячая, а вторая приятно холодящая, она замерла, довольно закрывая глаза.       – Кто-то обещал вернуться завтра вечером, – хмыкнула Глория, когда Барнс уткнулся носом в ее шею.       – Мы решили не засиживаться в Камбодже. Что я там не видел?       Барнс с жадностью вдыхал ее запах. Эти духи, которые просто сводили его с ума. Запах Глории, древесный, тяжелый и запоминающийся. Боже, как он скучал по ней.       – Очень рада слышать, что видам Байона* ты предпочел наш скромный Бруклин.       – Это и мой Бруклин.       Глория тут же повернулась и обхватила его шею руками. Он целовал ее как безумный, прижимая все ближе к себе, ненасытно наслаждаясь этим моментом. Убеждая себя, что все это происходит на самом деле. Это его жизнь. Его настоящая жизнь.