Я помню, как целовал тебя

Дом устало закрывает глаза и вздыхает полной грудью, чтобы хоть как-то успокоиться. Помогает, конечно, мало. Да и вообще ничего не помогает. Вскрытые старые раны болят не меньше новых. Пить – не вариант по нескольким причинам: от пьянства в одиночку будет только хуже, так можно совсем волком завыть, а попойка в клубе обязательно приведет к случайной связи с какой-нибудь восторженной курицей, громко, похабно стонущей и размалеванной до одури. Нет, Ховард не разучился развлекаться, просто теперь, когда воспоминания нахлынули с новой силой, все утехи кажутся бесполезными, а ситуация – безнадежной. Секс давно не помогает. В последнее время чужие тела вызывают отвращение. Прикосновения к кому-либо другому, не к нему; чужие руки, жадные, развратные; все развлечения, доселе спасительные - мысль обо всем этом просто отторгается воспаленным мозгом, лопающимся от напряжения. *** Они встретились на одном из рок-концертов в родном Тинмуте. Ровесники, мальчишки с похожими интересами и увлечениями. Беллами производил неоднозначное впечатление. Одевался он, прямо сказать, странно, ходил с взъерошенной прической (это можно было назвать полным ее отсутствием), да и весь он был крайне странный: худой, со впалыми щеками, выпирающими скулами и ассиметричным носом. Никогда еще Доминик не приглядывался так пристально к новым знакомым. В Мэтте его поражало буквально все. Они быстро стали друзьями. Частые встречи, дневные разговоры о музыке, альбомах и музыкантах, ночные монологи Беллами о планетах, галактиках, политике и правительстве – все это стало неотъемлемой частью жизни Ховарда. Он все больше проводил времени с Мэттом, все чаще оставался у него на ночевки, постепенно прирастая к нему всем естеством. Ховарда всегда поражала манера Мэтта говорить - он восторженно, взахлеб рассказывал о звездах, пришельцах, внеземных цивилизациях, о последних новостях из местных газет. Доминик часто провоцировал Беллами на рассказ о чем-либо и всегда внимательно слушал, предпочитая не перебивать. Тогда Мэтт непременно клал голову ему на колени, а Ховард перебирал пряди его торчащих в разные стороны волос. Он был очень нелепый и от этого вдвойне милый, этот странный подросток со взрослыми мыслями в голове. Он часто смотрел на Доминика очень пристально, почти изучающе, когда паузы в разговорах затягивались. Дом же, когда ловил его взгляд, всегда смеялся и спрашивал, что с ним не так. Обычно Мэтт молчал, но однажды ответил, что ищет причину, по которой Ховард все еще его терпит. Доминик поколебался пару секунд, а потом неуверенно обнял его, тихо рассмеявшись и сказав, что терпит Беллза от большой любви. Мэттью не ответил ни слова, уткнувшись носом ему в шею. Он не оттолкнул, не сказал ничего в знак протеста. Это было как зеленый свет, своеобразное разрешение, после которого Ховард обнимал Мэтта при каждой удобной возможности, обычно получая взаимные объятия. Он и сам не мог понять, что в этой тощей и слегка несуразной фигуре вызывало в нем столько нежности. Логичнее было бы, если бы это было желание. Подростковые гормоны, горячая, молодая кровь. Только вот мысли об этом в голове Доминика не рождались ни разу. Он любил смотреть Мэтту в глаза, широко распахнутые, удивленные, потрясающего василькового цвета. Так, засмотревшись, Дом мог просидеть несколько минут, пока Беллами с улыбкой не щелкал пальцами у него перед носом, возвращая в реальность. *** Все было просто: смотрел, любуясь, обнимал, повинуясь порыву, целовал в висок от переизбытка нежности. За последние годы этой самой нерастраченной нежности скопилось столько, что внутри все взрывалось и плавилось. Весь этот бурлящий поток грозился найти выход, прорвать все плотины, затопить к чертям собачьим окрестные города и добить своим напором взрослого самодостаточного мужчину, который влюблен, как последний подросток. *** - Алло, Мэтт? Приезжай, пожалуйста. Мне плохо.