Проклятый во льдах. Отрывок первый.
18 декабря 2016 г., 21:14
Он почувствовал, как его тело накрыли чем-то тяжелым и теплым и заставил себя распахнуть глаза, чтобы хотя бы так узнать, нет ли поблизости угрозы. Все чувства притупились, он был слаб настолько, что не мог учуять запах существ, что нашли его на леднике и с какой-то стати потащили за собой.
Пейзаж (впрочем, состоявший лишь из припорошенных снегом глыб льда) медленно проплывал перед глазами, так, словно бы его тело покачивалось над землей. При этом тела он почти не чувствовал, наверное, это было бы похоже на парение, но он пока имел смутное представление о полете, потому что не научился справляться с собственными крыльями, делая пару взмахов от силы, а затем падая на острые льдины. Было больно. За время, что он скитался в этом мире, он научился терпеть боль, принял её, понял, что она была главным стимулом, заставляющим его сражаться. В этом суровом крае его противниками были и никогда не стихающий ветер, и голод, и странные существа, с которыми приходилось драться за скудную пищу, и даже пресловутые куски льда, при падении ломающие ему когти и царапавшие брюхо.
С трудом понимая даже то, кем он являлся, каждый день он вступал в борьбу за выживание и словно готовился что-то понять, но никак не мог на этом сосредоточиться. Сейчас же, неимоверно много времени спустя, он решил, что тогда был слишком мал, чтобы осознать простые истины и свою суть. Да и не было того, кто стал бы наставником, проводником в чужой мир и в самопознание. Возможно, тем лучше, ведь опыт, приобретенный лично им, без помощи, врезался, вкраплялся в память, и ценность его возрастала.
Так, с неловкого пробуждения под грудой теплых шкур на санях двух местных отшельниц, началось странное, удивительное, счастливое, но и... искалечившее его время, ставшее крупицей в его долгой, драконьей, жизни.
Вскоре он очнулся во второй раз в месте, образ которого не мог себе представить. Самое осязаемое и понятное, что здесь было, это тепло, исходившее от плескавшегося рыжего горячего огня. Он понял, что это огонь как-то внутренне, хотя пока не мог им дохнуть, но узнал его сразу, как узнают после долгой разлуки старого друга.
Под брюхом лежало нечто мягкое, и он с восторгом узнал в этом белую шкуру чудовища, с которым сражался на леднике и которым был в этот раз истерзан.
– Мама Ги, но разве может это быть правдой?
Отвлекшись от ощущений, он прислушался к тонким, мелодичным звукам, которые издавало одно из забравших его существ, но ничего не понял.
– Помнишь ли, что я говорила тебе о правде, Уна? Правды нет, она всего лишь чье-то мнение. И этот драконий отпрыск служит тому доказательством. Тот, кто никогда не видел дракона, посчитает, что они – миф. Я знавала о том, что они есть ещё в детстве, когда пара этих высших растопила ледники в южной долине и согнала наши семьи с лучших земель. Но ты посмотри, Уна, как бы я ни ненавидела их, этот – дитя, какой с него спрос?
Второй голос звучал более низко, глухо и неторопливо. Отдельные звуки то и дело повисали в воздухе, словно второе существо медлило.
Он насторожился: впервые за тридцать две луны, что он прожил на леднике, ему было так тепло, уютно и спокойно. Но угрозы он почти не ощущал: существа, восседавшие поодаль от него, были меньше и куда более хрупкими, чем тот белый зверь с тяжелыми когтистыми лапами и хищной пастью, что застал его врасплох на берегу.
Пожалуй, он и эти... пришельцы были почти одинакового роста, но у них не было преимуществ в виде длинного, похожего на хлыст, хвоста, крючковатых черных когтей и яростных клыков, которые в случае защиты можно будет пустить в ход. Жаль только исполосованный голодной тварью бок болел так, будто его снова проткнули куски льда и жгли изнутри, невыносимо, чудовищно жгли...
И всё-таки в этом странном убежище можно было перевести дух, отлежаться и подремать. А если эти двое вздумают напасть – задерет их и вернется на ледник.
– Послушай, мама Ги, – снова зазвенел первый голос, – я почти не боюсь его, но что же люди? Пусть он только драконье дитя, но он вырастет. Скоро мы не сможем его скрыть. Нам и так пришлось уйти ближе к леднику, чтобы не попадаться сельчанам на глаза. Если они увидят его – больше не оставят нас в покое.
– Я и не думала скрывать его, он и сам захочет уйти, как отдохнет, – покряхтев, ответила вторая женщина и мельком глянула на своего найденыша. – Он ранен и истощен куда сильнее, чем ты видишь своими глазами, девочка. Да, эта рваная рана на его правом боку ужасна, но я вижу и его дух, он в смятении и будто надорван, покрыт сетью трещин, как лёд, но слабый огонек ещё теплится... Пожалуй, это дитя не знает ни мира, ни самого себя, оно было брошено.
– Брошено? – озадачено спросила девочка, заплетавшая густые русые волосы в диковинные косы, повязанные разноцветными тесемками.
Женщина досадливо всплеснула руками, но снова погрузила пальцы в россыпь трав, что держала в мешочке. Сейчас, отвлекаясь на беседу, она делала простой ритуал, мысленно заговаривая лекарство.
– Нет-нет, Уна, драконы в это вкладывают куда больше смысла. Нравы у них не жестокие, но они и не людские. Они привыкли воспитывать силу и созерцание – то, что помогает творить и видеть. Это первое и самое тяжелое испытание, которое может дать истинную жизнь или смерть. Новорожденного малыша оставляют одного на несколько дней, предоставляя инстинктам, природе, воле духов, древней крови, которая нашептывает советы и зарождает в груди пламя. И только если дитя справляется, родители считают, что дали ему жизнь. – Она хрипло вздохнула, всыпала горсть травы в ладонь и бросила в котелок с кипящей водой. – Что касается этого черного подкидыша – я видела его двенадцать и восемь лун назад. Он пережил своё первое испытание уже десяток раз, но никто за ним не вернулся.
– Вот как, – ахнула Уна, теперь поглядывая на дракона с искренней жалостью. – Так страшно не знать своих родителей...
– Не думаю, что его это заботит. Он пока глух к сердечным терзаниям и всего лишь хочет выжить... Подай мне льда и льняной лоскут побольше, сейчас испытаем судьбу и попробуем полечить наше чудовище.
Уна засмеялась, но, выполняя поручение, поймала на себе взгляд приоткрывшегося золотого глаза и на мгновение застыла. Ей казалось, что дракон ещё спал, потому что за всё время, что он был в их доме, он и на волосок не сдвинулся, да и дышал редко, почти незаметно.
Но пускай этот взгляд и был напряженным, будто выжидающим, в нём не оказалось ни мысли, ни вопросов, ни хоть какой-нибудь эмоции. Пустой взгляд, как у рыбы, застывшей в толстом слое льда. Уна вздрогнула, когда «найденыш» открыл второй глаз, всматриваясь в обеих женщин уже с чуть большим интересом, и девочка поняла, что сравнивать дракона с рыбой глупо, ведь он даже животным-то не был, не говоря уж о его скрытой таинственной силе, о которой она, совсем юная и неопытная, знала из рассказов своей названной матери.
Он был сущностью особой, загадочной и непредсказуемой, и Уна вдруг ощутила небывалый восторг и трепет: наконец ей удастся познать то, что недоступно прогнавшему их неотесанному отребью. И пускай сельчане продолжают разламывать мост, что соединял остров с ледником и берег материка, ей будет достаточно общества матери и удивительного одинокого существа, долго боровшегося за жизнь.
Дракон резко втянул в ноздри воздух, его раненный бок сделался впалым, очертил ребра, и существо шумно, судорожно выдохнуло. Ему было больно, пока ещё не огрубевшую шкуру саднило, в глубине ран, оставленных медвежьей лапой, жгло нещадно.
Женщина, заготовив лекарство, направилась к раненому, тут же насторожившемуся. Его когти громко царапнули об пол. Уна испугалась: всё же этот крылатый ящер даже с раной в боку мог убить их обеих, ведь он не понимал, что женщины хотели помочь ему, а не добить.
– Мама, осторожней! – пискнула девочка, когда дракон попятился от протянутой к нему руки и недвусмысленно оскалился, но через мгновение замер, затаившись.
Его словно что-то смутило. Тонкая грань между желаниями защититься и довериться почти дала трещину, но произнесенные отшельницей слова заставили глаза цвета расплавленного золота вспыхнуть чуть недоверчивым, но кротким теплом.
– Анрэ вирхэ арсис.
«Это оказалось так просто», – восхищенно подумала Уна, наблюдая, как только что готовое спасти себя любой ценой чудовище покладисто склонило голову и шагнуло навстречу женщине. И что же дальше? Дракон как-то смущенно толкнулся носом ей в ладонь, жадно вбирая запах человеческой кожи и сушеных трав.
– Мама, это чудо... Что ты ему сказала?
Но вопрос ответа не получил, оба были увлечены знакомством, общаясь без слов, одними лишь взглядами, движениями, запахами, прикосновениями – тем, что было доступно существу, насквозь пропитанному природой, но рожденному теми, кто был её выше, был за гранью понимания. Людские дети тоже находятся за этой гранью, пока не начнут говорить, тем самым упрощая выражение эмоций, оскудняя развитие своего духа. Чувствам и предчувствиям следовало бы отвести больше места в нашей жизни.
Поглаживая дракона по голове, прямо меж причудливо загнутых рожек, женщина медленно опустилась на колени, и раненый ящер неосознанно последовал за ней, улегшись на живот и на все четыре лапы.
– Анрэ вирхэ арсис, дитя, перестань бояться, – мягко повторила она, и недоверчивое существо покорно положило голову ей на колени.
Мысленно поблагодарив его за терпение, отшельница начала обрабатывать длинные болезненные раны, промывая их заговоренным отваром. Дракон фыркал, изредка подергивал лапой, хвостом или кончиком сложенного крыла, странно урчал и скалился, но даже обнажая зубы и кривя пасть, он словно морщился от боли, а не сердился. В первый раз он кому-то доверял так сильно, хотя... о доверии его тоже попросили впервые.
Уна, боясь помешать, украдкой присела рядом и просто любовалась, сама не понимая чем.
– Матушка, – неуверенно начала она, когда женщина закончила лечение и закутала израненный бок чистым сухим полотнищем, а дракон умиротворенно задремал под баюкающее нашептывание своей лекарки, – он ведь теперь поправится?
– Конечно, это был мой самый сильный заговор. Помнишь, я говорила тебе, что с любым созданием природы можно договориться? Просто найди с ним общее, пообещай то, что действительно сможешь дать, и любая травинка, веточка, цветок, камешек и даже зверь откликнется, ответит на добро помощью.
– Это чудесно... Как же мне хочется научиться тому же, что делаешь ты, – досадливо вздохнула девочка. Она вот уже три года пыталась перенять мастерство своей наставницы, но результат был мал и жалок. Искусству превращений в природе и лéкарству учиться нужно было не один десяток лет. – Так что же ты ему сказала на том странном языке?
– Ох, я просто сказала, что его испытание закончено. Этой фразой его должна была встретить родная мать, но – не судьба... И не думай спрашивать у меня, откуда я всё это о них знаю! Сама поймешь, как наберешься опыта, девочка, – проворчала отшельница, завидев очередной вопрос в блестящих глазах своей названной дочурки. – Эх, вы, молодняк, все меж собой похожи. Знаешь... он ведь и сам не понял смысла этих слов, он просто услышал родной говор и почувствовал немного доверия. Чутье к родному у каждого под самым сердцем.
– Сегодня я не перестаю удивляться, мама Ги. И тебе, и ему, и даже тому, как мы улизнули от того медведя на леднике. Видно, так сами звезды пожелали. – Она, улыбаясь, задумчиво рассматривала блаженно зарывшуюся в пушистую шкуру покрытую заостренными, жесткими выростами драконью голову, а в особенности – подвитые к концу серые драконьи рожки, к которым тот прикоснуться не дал даже полюбившейся ему отшельнице. – Постой-ка, матушка-ведунья, ты сказала ему ту фразу так, словно ты закончила его испытание, и пускай он не осознал смысла, не посчитает ли он теперь, что это его дом, а ты приняла его, как мать?
– Поживем – увидим, – просто пожала плечами женщина. – Да и чем тебе не младший брат?
Уна усмехнулась, представив, какой странной семьей они могли стать: изгнанная из селения женщина, которую прозвали снежной вештицей*, увязавшаяся за ней девчушка-сирота и брошенное во льдах драконье дитя.
– Тогда нужно дать ему имя и почаще так называть, чтобы он понял, что мы к нему обращаемся, – предложила Уна, поразившись своей сообразительности, но наставнице пришлось её огорчить:
– Имя у него есть, спросишь, когда заговорит, а пока – не будь назойлива.
Девочка тут же надула губки, немножко обидевшись, ей-то хотелось хоть разочек поломать голову над такой приятной обязанностью как придумывание имени, да и когда ещё выпадет шанс назвать как-нибудь настоящего дракона! «Ладно-ладно, ты у меня скоро заговоришь, братишка, – решительно пробормотала она, поглядывая на ничего не подозревавшего найденыша. – И сам мне всё о себе расскажешь».
***
Следующие несколько дней дракон явно дичился, избегая любые прикосновения отшельницы, с которой, казалось бы, уже нашел общий язык. Более того, он обернул вокруг себя обожаемую им медвежью шкуру, свив подобие гнезда, зарылся в мех по самые глаза и сутками сидел в углу, медленно перемещая взгляд с одной женщины на другую. Уна смеялась над ним от души, говоря, что если бы все драконы всю жизнь были такими маленькими стеснительными лентяями, то она бы завела среди них много друзей, уж больно умилительными выглядели сонные золотистые глаза, поглядывающие из-под белого шерстяного вороха. Отшельница же решила оставить найденыша в покое, зная, что он просто набирался сил, потому что лекарство подействовало замечательно с первого раза. Утром она, позвав дочку на холод, вместе с ней разгребала на улице наваливший за ночь снег, затем варила обед, без устали молола травы, хорошо высохшие с осени, творила новые лекарства, из кожаных ремешков плела маленьких кукол и обереги. За всеми этими мелочами иногда приходили люди, очень тихие, смущенные, будто каждый, чувствуя вину перед этой женщиной, всё равно не мог отказать себе в её помощи. Она встречала их в маленькой комнатке у входа в их накренившийся от ветров домик, предупредив Уну, чтобы та последила за драконом, любопытно принюхивавшимся к запахам гостей. Просители умоляли кто о сильном отваре для больного родителя, кто об амулете с трухой из волчьей кости для мужа-охотника, кто о загадочной куколке, что привлекала в материнское чрево душу ребенка и помогала зачать или, напротив, о чудесном средстве, чтобы родить без боли. И все эти люди были одинаково осторожны в том, чтобы никто не узнал об их походе к ведьме, одинаково щедры и одинаково глупы, ведь только ими же нареченная вештицей отшельница Гильдегорда (по-простому – матушка Ги) понимала ценность этого искусства – общения с природой, с её истоками и её творцами, и только она знала истинную цену, несоизмеримую с тем, что она брала со своих нерадивых земляков. Даже Уна порой вздыхала, глядя очередному простаку вслед: он даже понятия не имел, какую силу нужно было усмирить прежде, чем вложить хоть каплю магии в невзрачный оберег или пучок сухой травы. «Люди двойственны, – в такие мгновения думала она, – когда видят твою несхожесть, особенность, силу – прогоняют, а когда осознают её – молят о защите и чудесах, в которые отказывались верить». Дни шли неторопливо и тихо, пока черный крылатый ящер ни начал скучать. Особенно пугало его поведение ночью: подождав, пока стемнеет, и женщины улягутся спать, он начинал бродить по дому всё в той же перекинутой поперек его спины шкуре, шуршал, опрокидывал горшки и чаны, воровал куски вяленого мяса, иногда выбегал за дверь и просиживал в сугробах до рассвета, внимательно рассматривая глубокое звездное небо. В этой задумчивости его порой заставала Уна, которую он, к слову, игнорировал, подпуская довольно близко, но без желания продолжить знакомство, на что девочка всегда обижалась и, в конце концов, начала ходить за названным братцем по пятам. Понять его было сложно. Повадки, не схожие ни со звериными, ни с людскими казались странными, но занятными. Спустя три луны, что он прожил в доме отшельницы, Уна уяснила две вещи. Первая: дракон прекрасно понимал всё, о чём говорилось в его присутствии, либо научившись словам из их языка, либо расшифровывая речь одному лишь ему известным способом. Сам же он отмалчивался, изредка используя лишь жесты со значением «да» и «нет», на что Уна сердилась от нетерпения. Вряд ли он сможет сказать, как его зовут, умея отвечать только двумя словами. Второе, что заметила девочка, было невероятной своевольностью крылатого существа. Стоило ему выздороветь, и дракон начал уходить на ледник, пропадая там целыми днями, но поздней ночью всё же возвращаясь. В медвежьей шкуре он вскоре разочаровался, ибо снова увидел белого монстра на берегу невредимым и заподозрил, что враг его вовсе не был повержен спасшими его людьми. Так что трофей отныне стал ненужной безделушкой, а вот враг оказался желанной целью. Задиристый ящер не успокаивался ни на день и возвращался в свой приют с очередным клеймом когтистой лапы на боку, перебитым хвостом или помятым гребнем. – Когда ты утихомиришь свою показную смелость! – ворчала встречавшая его ведунья с уже приготовленным лекарством и назидательной речью, которую тот выслушивал, обдумывал, но легкомысленно отвергал. – А если бы тебе не к кому было пойти? Если бы твои раны были глубже, и ты истек бы кровью, не дойдя до дома? Если бы тебя нашли люди из нашего селения и добили? О, они настолько трусливы, что твоей смелости хватило бы на всех их вместе взятых. Я понимаю, что ты растешь куда быстрее наших детей, но давай договоримся? – однажды предложила она. Дракон, занимавший уже добрую треть комнаты, осторожно прилег у очага и уставился на свою лекарку сияющими жидким золотом равнодушными глазами, но, казалось, готов был выслушать, так, ради интереса. – Взрослеть – не значит идти на неоправданный риск, бросаться в бой из-за бравады, без причин. Ты самостоятелен, силен, это так. Но связываясь со зверем, ты становишься подобным ему. Ты уже понял, что ничего нельзя получить просто так, за это нужно сражаться, но ты сражаешься силой, как зверь, тогда, когда вовсе им не являешься. Дитя, ты дракон, а не животное. Осознаешь ли, кто ты есть на самом деле? Провинившийся ящер недовольно взмахнул хвостом, сбив им пустую бочку от рыбы, фыркнул и отвернулся к огню. Нравоучение человеческой женщины, укоризна... Он и сам понимал, что ему в жизни не хватало чего-то важного, но шел к этому маленькими шажками. Пятьдесят три луны, проведенные в этом мире, никак не обретали смысл. – Драконы взрослеют, когда встают на крыло, когда приручают свой внутренний жар, осознают свое умение творить. Почему бы тебе не научиться этому? Всё это уже есть внутри тебя! Прислушайся, отпрыск великих! – Она вздохнула, не зная, как ещё образумить существо, не желающее просто заглянуть в себя. – Вот, к примеру, огонь. Он не твой, но есть в тебе, он живой, своенравный, как ты, самобытный дух. Договорись с ним. Приручи не как хозяин, а как друг. Дракон утробно зарычал, уже не скрывая негодования, тяжело поднялся на лапы, изогнул мощную спину до хруста, полоснул хвостом по полу и гордо направился на выход. Именно гордо, а не демонстративно, не так, будто был оскорблен наставлениями человека, а словно досадуя на себя, но желая скрыть это под маской капризной самостоятельности. Лучше уж уйти с нелеченой раной в холод, чем снова копаться в странных, почти нелепых чувствах, что укреплялись в нём день ото дня. Раньше его мучила лишь суровая природа, в которую он попал, теперь же – люди, с которыми он познакомился, но мучить они умели ещё изощренней, как-то по-особенному: своей заботой, участием, добротой и выстраиванием вечной границы «ты – дракон, не такой, как все вокруг». Конечно, он понимал, что утаиться ему среди людей невозможно, так же абсурдно мог бы выглядеть огромный медведь в стайке носящихся в ужасе куропаток. Но где найти себе подобного, сородича? Где, если он даже летать толком не научился? Кому нужна родная кровь, не сумевшая пробудиться? – Э-э-эй! Хо-о-о-р-у-у-у! – громко разнеслось над снежной равниной, по которой он брел, размышляя. «Снова этот маленький человек...» – Ну, погоди, Хору! Эй-эй! – Она бежала в своей изношенной меховой накидке нараспашку, с непокрытой головой и нечесаными волосами, но ей было всё равно, она почему-то широко улыбалась и смеялась так, будто ничто в мире не могло заставить её замолчать. – Далеко же ты ушел, братишка! Послушай! Я наконец-то придумала имя для тебя! Хору! Хорошо звучит, правда? «Но у меня ведь есть имя». – Он склонил голову набок и прищурился, смотря сквозь надоедливого человечка перед собой. – Знаешь, почему я назвала тебя так? А? – спрашивала раскрасневшаяся от холода Уна и продолжала сиять улыбкой. – Ни за что не догадаешься! Он выдохнул облако пара – словно вздохнул, поражаясь назойливости девчонки, но та щебетала: «Угадай, угадай, ну, угадай же!» Хотелось просто побыть одному, оторваться от этих людей, испытать легкую физическую боль и холод, а эта вертлявая и шумная... Зарычав, он вскинулся, даже слегка приподнявшись на задних лапах, и большими шагами направился к леднику, не оборачиваясь на обиженные всхлипы названной сестрицы, которая всё не отставала. – Почему ты злишься? Вы с мамой поссорились? Или это из-за меня? Ты ведь хорошо уже нас понимаешь! Пожалуйста, поговори со мной! Расскажи о себе, я ведь ничего о тебе не знаю! «Да если бы я сам что-то о себе знал!» Внутри словно что-то закипало. Он никогда ещё не ощущал настоящего раздражения, только досаду да ярость во время битвы со зверем, а это истинно человеческое чувство всё никак не укладывалось в его сущности. Рыча, он бросился бежать, так, словно за ним неслось целое семейство живущих во льдах белых хищников, нет, целая армия разгневанных духов, решивших растерзать его за нерешительность, страхи и бессилие. Через несколько тягостных мгновений, почти прожегших в его измученном сознании дыру, он оттолкнулся от земли в последний раз, зачерпнул крылом стоячий морозный воздух низины, сделал рывок, в который вложил все силы и выстраданные умения, первый настоящий свой рывок в небо. Далеко на земле послышался восторженный визг Уны, с радостными криками махавшей ему руками, да и сам он вдруг ощутил такое умиротворение, живость, гармонию, такую пронзающую его тело неподдельную свободу, что заревел оглушительно громко, сотрясая воздух не только размахами огромных крыльев, но и громовым кличем, который будто был его заявлением о себе. О себе только что родившемся. Небо было огромным, больше, чем клочок смерзшейся земли, по которому он бродил так долго, имея прекрасные сильные крылья, но не умея их использовать. Небо было бесконечным, прозрачным, удивительно легким, бестелесным, оно было и ничем и всем одновременно, и только воспарив в голубую высь, дракон осознал это, рассмотрел и почувствовал. Вот так, с крыльями, бесстрашный и решительный, он сможет покинуть ледник, отправиться в путь и найти сородича, хотя бы одного, но подобного ему. Решено! Один круг над снежной пустошью, другой – над самой кромкой мерзлой воды, он нежился в потоках холодного ветра так, словно это был теплый летний бриз, и всё не хотел возвращаться на землю, словно уже, заранее, истосковался по небу. Теперь, узнав, что такое полет, он понял, что никто и никогда не будет в силах отнять у него его крылья, его небо, свободу и стремление отыскать в большом мире родную кровь. Осмелев, юный дракон направился в сторону ветхого моста, что перекинулся над узким проливом и соединял материк и остров. Как он слышал, за мостом было людское селение, из которого иногда в дом ведьмы наведывались те, чей запах он ощущал уже тогда, когда они брели по тропке на пологой скале на самом краю острова. Запах этот отличался от тех, что окружали его обычно. В жилище отшельницы уютно пахло сухими травами, домашней стряпней, мехом медвежьей шкуры, дымком и талым снегом, что в ведрах таскала младшая из женщин, запахи которых сливались с этими ароматами воедино. И вдыхая этот теплый, согретый очагом воздух домика среди глухих снегов острова, дракон ощущал покой, мог долго просто наблюдать за работой своих подруг, а затем заснуть, будучи уверенным, что здесь он в безопасности. Люди с материка пахли отвратительно. Поначалу дракон всё же полагал, что их запахи просто были ему чужды, он не понимал их, не знал, с чем сравнить, поэтому побаивался скрытой угрозы, которую мог не учуять. Но вскоре он научился отличать два вида запахов: первый – запах всего, что есть в природе, второй – того, что есть в людях, как в «по-человечески смыслящей» её части. Вот почему иной проситель, с унылым видом приходящий к ведьме за советом или помощью, источал истинно людской смрад, который дракон называл страхом. Возможно, будь он чуть опытнее, распознал бы и нотки лицемерия, но даже без этого люди с материка вызывали у него неприязнь. И теперь, пролетая над десятками крепких домишек, раскинувшихся на заснеженных холмах, он с интересом рассматривал тех, кто, увидев в небе чудовище, трусливо замирал на трясущихся ногах, с раскрытым ртом, огромными глазами и тут же в сотни раз усиливающимся запахом страха. Он ликовал, глядя на их растерянность и понимал, что победить человека иногда можно даже без боя. Сделав огромную петлю над окраиной материка и вдоволь попугав местных жителей, довольный, он решил вернуться на ледник. Всё-таки крылья немного ныли от непривычки, да и хотелось похвастать перед ведьмой, которая недавно его упрекала. Однако на леднике его ждал далеко не самый приятный сюрприз. Уна всё с той же глупой улыбкой ждала его у обрывистого края, почти над самым проливом. Вид отсюда открывался прекрасный, и девчонка наверняка простояла так час или больше, наблюдая за тем, как дракон резвился то здесь, то там, опробуя крылья в высоком зимнем небе. Любуясь, она вовсе позабыла о не самом добром соседстве, поэтому громко вскрикнула, когда, наконец, заметила, как к ней уверенно брел огромный медведь. На острове их был десяток, и они частенько наведывались к дому ведьмы, поэтому тот пришлось обнести высоким частоколом. Но матушка Ги обладала даром, иногда она заговаривала зверя и гнала его прочь одним лишь своим взглядом. Уна же, даже нося с собой длинный, доставшийся от отца, нож, была беззащитна перед снежными гигантами, ищущими пищу. В этот раз она впопыхах позабыла даже свое оружие, и теперь с ужасом, сковавшим и руки, и ноги, смотрела на надвигающегося ревущего зверя, что теснил её к самому краю ледника. Отступив всего на шаг назад, она всем телом почувствовала, как её окружила пустота, прямо за спиной было небо, а внизу – пролив. Одно движение, и скользкий лёд предательски увлек бы её тело вниз, однако у дракона, стремительно спикировавшего на обрыв, были другие планы. Резко толкнув названную сестру на снег, он набросился на зверя с такой яростью, что его золотые глаза заполыхали, заискрились, пасть звонко клацнула у самой медвежьей морды, когти оставили на льду ряды глубоких царапин. И пускай очередная рана ещё была свежей, дракон не упустил новой возможности доказать, что он истинный хозяин этих земель, и тот, кто осмелится тронуть двух его людей, заплатит за это своей жизнью.***
Он назвал это «первым большим полетом в поисках сородичей» и полностью оправдал это название. Восемь лун, проведенные на материке, – на земле, в небе, у океана, – были полны удивительных открытий, достижений. Он путешествовал, узнавал, наблюдал, изучал, выискивал, складывал в сознании карту мира, как человеческого, так и второго, скрытого. Больших людских селений он избегал, смотря на них лишь издалека, но с радостью мог сутки провести в хвойном лесу, слушая, о чем шептались звери и духи, нисходившие к нему кто из ароматной влажной земли, кто из елового лапника, стволов высоких кедров или из искристых ручьев, петляющих причудливыми дорожками. И в этой простой, почти совершенной подлунной, дракон чувствовал себя тем, кем родился. Он не ощущал одиночества, не страдал и не отчаивался, однако грезил хоть краем глаза увидеть другого дракона. Каким бы тот был? Древним, размером со скалу, хмурым, дышащим пламенем? Или таким же юным, мечущимся, как он сам? Был бы Отцом или Братом? Смог бы он чему-то научить? Поведать о том, что теплится в груди, а иной раз прорывается сквозь грубую чешую, не давая покоя, словно чей-то зов, заставляющий пробудиться? Своими крыльями, что день ото дня становились сильнее и больше, ему хотелось обнять весь мир, нет, все миры, стать не хозяином, а покровителем, защитником. Брать жизненную силу из одних и вливать её в другие русла, что становились мельче и пересыхали, словно реки в нестерпимый летний зной. Это и называлось «творить»? Иногда он всё же встречал людей. Стоило задержаться в одном месте на пару дней, и уже появлялись самые смелые любопытствующие, готовые исходить всю округу в поисках неведомого существа. Но он не давал себя найти, смотря издалека, не мог уступить. Время летело быстро, неслось, словно дракон сквозь наполненные дождем тучи. В этих краях была весна – время года, которого он ещё не видел, но сколько бы его ни радовало созерцание медленно покрывающихся зеленью полей, близкого, яркого, теплого солнца, встающей после грозы над рекой радуги, мыслями он часто был всё на том же леднике. В холоде, в неизвестности, в опасности, пока его не подобрали двое. Наверное, он соскучился, не понимая даже, что скучать – это тоже по-человечески. Уна как раз укладывала дрова в большую поленницу рядом с домом, когда дракон, превратив стоячий прохладный воздух в вихрь, порывисто рухнул к её ногам, вырвав у девочки сначала крик ужаса, а затем радостный визг, на который из дома выглянула и вештица Гильдегорда. В этой холодной стране на клочке земли в маленьком домике, что большую часть года терялся в снегах, его не переставали ждать. Уна не отходила от него до самого вечера, приставая с расспросами и рассказывая свои маленькие, такие пустые после этого путешествия, истории. Её заботила затянувшаяся зима, прохудившаяся крыша, недобрые люди из деревни, странная замкнутость её названной матери, скромные успехи в общении с духами и неудавшиеся ритуалы, которые она пыталась повторить за ведьмой. Он слушал её внимательно, хотя и принимал скучающий вид, положив тяжелую голову на когтистую лапу и отведя в сторону взгляд. Пускай это было такой мелочью в сравнении с чувством ответственности за весь мир, что влилось в его душу, но эта мелочь была смыслом её жизни. В такие моменты он понимал, насколько разнились драконы и люди, насколько они вообще не могли сочетаться друг с другом, поддерживать мысли друг друга, но всё же эти двое с ледника стояли для него выше остальных, и даже не из-за таинственных чародейств ведьмы, её северной магии, которая так напоминала дракону его внутреннюю силу, а из-за теплоты. Привязанности. – Хору, ты так и не встретил других драконов? Он перевел взгляд на неё, вслушиваясь в имя, которым назвала его Уна. Он и забыл, что она дала ему это необъяснимое прозвище. Впрочем, она наверняка могла бы рассказать, откуда взяла его, но просить этого дракону не хотелось, поэтому он просто отрицательно мотнул головой. Что-то заставило его задержать взгляд на лице девочки. Такой цвет он видел далеко на юго-западе, где была весна, и деревья начали покрываться сочной листвой. В её глазах была изумрудная бархатная зелень, из глубины которой рассеивалась нежность, даже кротость. И даже спросив себя, всегда ли взгляд этой девочки был таким добрым и мягким, он не ответил, потому что смотрел ей в глаза впервые. – Ты... ты чего? – удивленно прошептала Уна, но тут же широко улыбнулась и протянула руку к подросшим драконьим рожкам, давшим новый излом. – Ничего, ты только не волнуйся, надо получше поискать, ты ведь не можешь быть единственным. Мама говорила, что слышала о таких, как ты, в детстве, вас тогда очень боялись, считали проклятием, правда она сама так не думает. И я так не думаю. Ты мне очень нравишься, Хору. Её тонкие пальцы легли на покрытую чёрной броней голову и застыли так надолго, пока двое, человек и юный дракон, безмолвно стояли посреди чуть поредевшего снегом острова, смотря в глубокое темнеющее небо на границе с океаном. Здесь не бывало лета, солнце казалось всего лишь белым пятном, дающим немного света, но и здесь могло быть тепло. Через три дня, когда сердце всё же смирилось с зародившимся чувством, он решился на новый полет. В этот раз захотел совершить невозможное и ринулся на восток, летя над толщей воды, вскоре заполонившей всё до горизонта. Он рисковал, но чувствовал азарт и жажду впиться в свою жизнь всеми когтями, не отпуская ни одного чувства, ни одной секунды, ни одной возможности. Весь день он провел в небе, размеренно работая крыльями, а к ночи почувствовал сладковатый запах теплого течения и вдалеке увидел полоску суши толщиной с волосок. Ринувшись к ней из последних сил, дракон с облегчением рухнул на сухой сероватый песок, да так и заснул, телом уставший, но ужасно гордый собой. Наутро он осознал, что оказался на другом материке. Здесь было душно, особенно в лесах в низине, что простиралась во все стороны, солнце было жарким, ветер был лишь на побережье, с которого дракон и начал путь вглубь чужих земель. Всё казалось странным, даже звери в лесах были другие – цветные, шустрые, шумные, неугомонные, но трусливые, здесь были другие растения, другие духи, смотревшие на забредшего к ним дракона удивленно, с любопытством, явно впервые встретив такое существо. Таких драконов, как он, здесь явно никто не знал, но прекращать путешествие он был не намерен. Чтобы покровительствовать этому миру, он должен был исходить его вдоль и поперек, знать каждый его уголок, каждого духа, каждую живую тварь, слышать шепот каждого божества, помнить все запахи и вкусы, запечатлеть в себе дыхание каждого океана, запомнить взгляд каждого зверя, голос каждой души. И эта сложность казалось прекрасной, она вдохновляла, заставляла идти вперед и познавать. Вскоре он обнаружил, что в этих теплых странах было многолюдно, и народ здешний отличался от северного странным, быстрым, но выразительным говором, смуглой кожей, грозной темнотой глаз, диковинными обычаями и бойким нравом. Впервые набредя на одно из селений, дракон долго не мог сообразить, испугались ли местные жители или впали в подозрительное восторженное оцепенение. Его не гнали, не бросались с оружием, отгоняя от деревни, просто стояли с изумленными глазами, перешептывались, но после короткого клича разодетого в пестрые одежды старика – пали ниц, преклоняясь перед крылатым змеем так, будто узрели божество. Смущенный, после этой истории он пару лун проходил по лесам и песчаной пустоши, а затем нашел горный хребет и углубился в пещеры, размышляя, стоило ли ему вернуться к людям и попытаться узнать их, как часть мира, который ему достался. Говорить с ними он не мог, а смотреть каждый раз, как те расшибают себе лбы о землю, он не хотел, поэтому, даже внутренне похолодев от того, что задумал, принялся за невозможное. Первое превращение длилось несколько суток, было болезненным, безумным. Казалось, что его тело теряло всякую защиту, становилось хрупким, тонким, голым и холодным, и пускай пламенем он еще не овладел, но ощущение вечного жара в груди, что он лелеял, вдруг исчезло. Первый настоящий страх в его жизни – страх навечно остаться в другом теле – заразил его тяжелой болезнью, избавиться от которой он смог лишь много лун спустя. Израненный перевоплощением, дракон спустился с гор на слабых человеческих ногах, жадно припал к ручью и, напившись, долго и с ужасом рассматривал свое новое лицо, создавая которое, сливал в уме лица тех людей, что видел раньше, и такое, усредненное и обычное, оно пугало его ещё сильней. Следующие несколько лун он чувствовал себя маленьким и беззащитным, но понимание его людей расширилось. Подойдя к окрестностям городка, он тут же был схвачен местными мужчинами, грубыми и сильными на вид, но вреда ему не причинили, видимо посчитав, что на забредшего в глушь беднягу-иностранца кто-то напал, обобрал его и раздел. Кроме того, признали в нём слабоумного или просто калеку, потому что вёл тот себя странновато, от всех шарахался, ни слова не понимал, да и сам не говорил. В общем, пришельца по-доброму накормили, дали простую одежду и отослали на попечение к местному шаману, единственному, кто смог бы излечить раны не только телесные, но и душевные. Попав в темный шатер, пропахший травами, дракон почувствовал себя как дома. Неужели шаманы и лекари всех стран пахли одинаково? Хотя нет... среди ароматов полыни и можжевельника угадывался и личный запах хозяина – терпкий, сильный, но бесстрастный. Похожий запах был у грозовых туч, в которых дракон парил ради интереса рассмотреть молнии. Что же за человек мог внушить такое желание склонить голову перед разрушительной стихией? Дракон, с раздражением стараясь правильно устроить свои человеческие ноги, тихо сел на яркий ковер на полу и стал ждать. Ждал долго, сам не зная чего, но всё время озирался, с интересом рассматривая то подвешенные к жердям деревянные маски с перьями, то начертанный на большом лоскуте кожи круг, весь оплетенный узорами, то маленький стол с небрежно брошенной на него горстью камней и тлеющим пучком травы. Странно, но даже здесь, в знойной стране за океаном, пахло снегом и немного шерстью, вот он и вертелся, стараясь понять, что из окружающих предметов могло навевать воспоминания о севере. Когда дракон, долго шарив по черной стене взглядом, вновь повернулся к столику, то замер. Наверное, настоящий человек на его месте тут же с криком вскочил бы на ноги и попятился из шатра прочь, но дракон в чужом теле, склонив голову набок, молча уставился в пару желтых глаз, сияющих в полумраке. – Нездешний, – безразличным тоном констатировал обладатель глаз. – Опасный? – тут же спросил низкий голос из темноты, и глаза, прикрывшись на мгновение, полыхнули с новой силой. – Пока нет. – Высший? – Пытается им быть. – Благодарю тебя, хранитель. Глаза закрылись, зверь замолчал, а лицо человека, озарившееся огоньком только что зажженной свечи, напомнило одну из висевших на стене масок – было застывшим, с сухой темной кожей, заострившимся, а в глазницах синевой отливали широкие зрачки. Стар ли был этот человек? Пожалуй, он был древнее самого времени. Дракон не видел этого, он ощущал, как его медленно насквозь пронизывал трепет, близкий к необъяснимому страху. Он на мгновения вытеснил даже жуть от нахождения не в своем теле. И всё-таки это чувство было высоким, снова взывало к совершенству, будило в груди остывший огонь. Путь был пройден не зря. Определенно здесь и сейчас юный крылатый ящер нашел своего учителя.***
Как же она выросла! Смешливая зеленоглазая девочка, без устали носившаяся за крылатым чудищем, конечно, так и осталась зеленоглазой, да и веселости ей было не занимать, но она стала старше и утонченней. Каждый день, смотря на южных женщин, он вспоминал светлые неряшливые волосы да белую, чуть румяную на щеках, кожу надоедливой девчонки с холодного острова и понимал, что она, впервые в жизни им увиденная, была единственной правильной женщиной во всем мире, поэтому остальные казались ему странными. Рассуждения эти были наивными, но избавиться от них он никак не мог, вот и представлял, как при встрече снова махнет на неё своим крылом, и длинные волосы цвета мёда разовьются на ветру. Так и случилось. Распущенные, они казались лентами, взметнувшимися от вихря сильных крыльев. Уна подняла голову и счастливо улыбнулась, в лучах зимнего солнца она была прекрасна. Сколько же его здесь не было? Год? Больше? В застывшей природе севера менялись только люди, да и сам дракон вернулся другим, повзрослевшим, возмужавшим, получившим то, что искал. И пускай его наставник не был драконом, но был взращён подобным ему, пряча за бесстрастностью могущество и мудрость. Его помощник-хранитель – лисий странствующий бог с севера всё это время был лишь наблюдателем, следившим за юным драконом внимательными желтыми глазами, в которых был слабый интерес и усмешка, но вскоре и наставник, и высокомерный лис поняли, насколько серьезен дракон в желании осознать свои силы. Менять свою сущность – самое простое и быстрое, чему он научился. Поэтому вскоре Уна ошарашено смотрела на незнакомого ей голого мужчину, возникшего словно из воздуха, но тут же бросившегося в её объятья. Девушка и представить не могла, что дракон, который в своей истинной форме глядел на неё угрюмо, фыркал и уходил, когда ему наскучивала болтовня девчонки, захочет вот так обняться. Не могла Уна представить и того, какой скандал закатит ей названная мать, узрев дочурку в таком двусмысленном положении. Однако, разобравшись, матушка Ги только всплеснула руками, то ли немного испуганно, то ли восхищаясь, но тут же без права на отказ попала в плен крепких мужских объятий. Он начал говорить. Мало, короткими фразами, тихим голосом, но при этом учился он совсем другому. «Мы можем понимать все языки мира, – как-то сказал его наставник, пытаясь объяснить суть человеческой речи, – но зная не слова, а чувствуя то, что на сердце у говорящего». Нет, мысли дракон читать не умел и не хотел, но он начал замечать структуру человеческой души, то, как вспыхивала и угасала в ней жизненная сила, меняла свои направления, подгоняла сердце или мраком сгущалась в хмурости глаз, и этого хватало, чтобы понять, о чём хотел поведать человек. – Хору, ты можешь надеть вот это! – стыдливо отведя глаза, проговорила Уна, протягивая ему свою же, впрочем, просторную и вовсе не женскую одежду. – Прости, если будет тесно, но это самое большое, что здесь нашлось. Он принял вещи с улыбкой, поражаясь, что такого люди находят в наготе, раз так быстро становятся пунцовыми и дрожащими от волнения. – Спасибо. Всего одно слово заставило девушку зардеться ещё сильнее. – Ты начал говорить? Т-ты... теперь можешь рассказать мне о себе? – Хм... Когда она снова повернулась к нему лицом, он озадаченно перебирал тесемки на рубахе, не зная, что с ними делать. Удивительно, что постигая материи и строение всего сущего, включая души, он запросто стопорился на таких простых вещах. – Давай помогу. Беспомощность сильного мужчины вызывала у неё нежную улыбку, однако под взглядом дракона она чувствовала неловкость. – Я знаю тебя давно, тогда ты ещё запросто мог уместиться в этой комнате, даже распахнув крылья. Сейчас ты вырос, драконья голова даже через дверь не протиснется, что уж об остальном говорить... Так странно понимать, что ты – это ты, но всё равно такой незнакомый. – Не нравлюсь. Тебе. Таким. – Отрывисто сказал дракон, пытливо уставившись в зеленые глаза напротив, а Уна, завязав тесемки, хотела отойти, но он вовремя поймал её руки и крепко сжал влажные от волнения ладони. – Уна. – Я... не знаю. Ты – это ты. – Она тяжело вздохнула и всё-таки прижалась к его плечу, не желая думать. То, что он мог принимать разные обличья, одновременно и расстраивало её и радовало. – В этот раз останься с нами подольше. Пожалуйста. – Мама не против? – Что ты! – Уна даже рассмеялась от всплывшей в памяти картинки возмущенного лица своей матушки. – Она просто не ожидала кого-то здесь увидеть, а тут ты, в таком виде, ещё и меня обнимаешь, естественно она была в ужасе. К нам последнее время редко кто захаживает... Уна увлекла его на пол, на ту самую медвежью шкуру, что он облюбовал раньше, теперь она вызывала только усмешку. Тихо трещали дрова в очаге, съедаемые пламенем, а за стеной гулял ветер, и от этого даже на душе становилось теплее. Девушка сняла с огня котелок, в котором закипали ароматные травки, разлила горячий напиток по горшочкам, один из которых унесла работавшей в соседней комнатке матери, а два других поставила на пол. – Попробуй, это моё изобретение, здорово снимает усталость. Оба молча пили отвар, прислушиваясь к мягкому теплу, разливавшемуся по всему телу. И правда, скоро у дракона перестали ныть натруженные плечи и хребет, а Уна, напротив, расслабленно прилегла у очага. – Странная здесь жизнь... Каждый день похож на предыдущий. Если бы не мои попытки освоить приготовление лекарств, я бы перестала чувствовать время. Мама говорила, что в мире есть не только лёд и снег. А что же ещё? Я не могу представить ничего другого, да и пугает меня эта... неизвестность. Хотя тебе мои глупые мысли кажутся пустыми. Наверное, ты уже видел весь мир. – Не весь. – Мужчина опустил голову, рассматривая травинки, кружащие в его горшочке. – Он огромен. И каждый миг – всё больше. Не знаю, сколько проживу. Но весь мир не обойду. Уна. – Она даже вздрогнула, не привыкнув к тому, как он произносил её имя. – Пойдем со мной. – Туда? За ледник? За море? – Она даже села, смотря на него ошарашено. В её сознании никак не укладывалось то, как она, слабая, маленькая, могла вот так расхаживать по чужим неведомым землям. – Туда. Там весь год тепло. И звери чудные. И люди другие. И мой наставник. И лис. И моя сила. – Дракон даже воодушевился, представляя, как покажет ей каждый уголок той теплой страны, где он начал постигать себя. – Уна... Она только качнула головой, потупившись. – Это не для меня... Мой удел – глухой остров, травы и холод. Мне страшно узнавать новое. Да и... – Она встревоженно метнула взглядом в сторону входа и продолжила чуть тише: – Я не могу бросить матушку здесь. Она растит меня, учит своему ремеслу, и сейчас она в растерянности и напугана... – Чем? – тут же нахмурившись, спросил дракон. – Долгая история... Суть лишь в том, что недавно к нам приходил человек из деревни, который хотел бы стать новым главой, место освободилось, прежний умер... Вот только человек этот на руку нечист. Многие об этом знают, вот и не желают, чтобы такой бандит другими людьми руководил. А вот его брата любят и уважают. В общем, он просил у матушки помощи, хотел получить сильное заклятье, чтобы одурманить своих земляков. Сказал, что если она поможет, он нас в деревню заберет, и мама будет при нём почетной лекаркой и ведуньей, никто больше не посмеет дурного слова сказать. – Вот как, – дракон смотрел на девушку, не мигая. – И что же? – Она не согласилась, Хору! Она ни за что не сделает такой подлости! Ему она ответила, что лучше до смерти замерзнет на острове, чем будет жить среди слепых, одураченных ей же людей. Но я понимаю, что её погнали сюда именно они! Они, подлые и слепые, не поверившие в её светлую силу. Хору! Почему так? – Чувство несправедливости было таким острым, что Уна почти расплакалась. – Он... он ответил, что тогда найдет другой способ, но в таком случае спокойной жизни ей не видать даже на леднике. Матушка делает вид, что не боится, целыми днями вьет простые заговоры для защиты, да травы смешивает, но зря она храбрится, я всё вижу. Я не смогу оставить её одну, а бегство она не примет никогда. Прости меня, – вытерев глаза, она слабо улыбнулась. В ту ночь дракон так и не уснул, думая, как помочь своим близким. Нападать или затаиться? Разведать обстановку? Угрожать или ждать угрозы? Ближе к рассвету он перекинулся в истинный облик и полетел к вершине ледника, откуда селение просматривалось, как на ладони. Темнота и тишина, слишком мирная картинка для тех, кто живет не по совести. «Если найдешь на свете дракона, встретишь его как брат. – Заметил его учитель, узнав, что дракон часами наблюдал за сновавшими по улицам южного городка людьми. – А человека ты не поймешь ещё долго, сколько бы ни жил с ним рядом. Вы – высшие, мы – разные». Он осознавал, что каждый человек имел право на свободную жизнь, на защиту, но как быть, если одни из них стесняют в этом других? Матушка Ги и Уна уже давно не свободны, их сковал холод ледяной пустоши, на которой они жили, каждый день они могли замерзнуть насмерть, если вовремя не заготовили дров, а отправившись за ними, могли встретить местного белого монстра. Он мог спасти их, забрав с собой на юг, куда должен был вернуться через две луны, но Уна была против. Что ж, пока он здесь, припугнуть своим видом местных жителей показалось отличной идеей. А потом... Потом он вернется на юг, предупредит учителя о своей семье, найдет или построит дом, вернется за женщинами и насильно уведет их с собой. И всё будет в их жизни. Всё будет... ------------ Прим.авт.: *Вештицы – разновидность ведьм, известная из южнославянской демонологии. Применяется здесь из-за альтернативности вселенной, в которой обитают герои. По сути: обычная женщина, в которую вселился злой дух, демон (обычно немолодые женщины, потерявшие способность к деторождению), либо девушка, рожденная в недобрый час. Люди считали, что вештицы не только приносили несчастья и обладали тайными знаниями, но и были склонны к вампиризму. К данной героине, пожалуй, отнеслись предвзято, её магические способности, взятые из природы и поощренные духами, не использовались людям во вред. То, чем она занимается, скорее шаманизм, травничество и постижение той самой «северной магии», сравнить по силе с которой можно лишь драконью магию, хотя вторая – более материальная, первая же – более метафизическая (рассматривает первоначальность). Возможно, знакомство с этой героиней несколько изменило суть драконьей природы Хору.
