Драко Малфой и его телочки

Осколки стекла разлетелись по полу. Драко сложно сказать, с чего все началось, как он - они? - дошли до этого момента. Но с этим пустым разбитым стаканом он будто проснулся. Она стояла напротив. Короткая неаккуратно остриженная медь волос в серебристую проседь сбилась в колтуны, под глазами залегли глубокие тени, кончик носа перепачкан в саже. Джинни Уизли. По-домашнему теплая - по-гриффиндорски, по-Уизливски, по-Хогвартски - Джинни. Драко в этот момент в тысячный раз хочется обхватить тощей мозолистой рукой эту хрупкую шейку, почувствовать под ладонью теплую мягкость, отчаянно бьющуюся, пульсирующую голубоватую жилку загрубелыми подушечками пальцев - и сдавить: что есть мочи, со всей яростью, ненавистью, отчаяньем. Не к младшей Уизли, а ко всему, через что прошел - прошли? - за это время. Девушка смотрит в упор, с вызовом - так, как умеет только она: без тени иных эмоций - чистый, как хрусталь в сервантах Малфой-менора, вызов. Тишина кажется настолько осязаемой, что ее хоть ладонями черпай. - Давай, сделай это, - дочь предателей крови едва шепчет, но этот шепот вспарывает тупым ржавым лезвием полог натянутой тишины, - ты ведь тоже хочешь меня убить. Ты ведь так же, как и я просыпаясь ночью задаешься мыслью, почему еще не убил. Это ведь вопрос времени: кто кого убьет, кто первым, наконец, пересечет эту черту. Она подходит ближе. Осколки хрустят под грузной ребристой подошвой сапог. Драко молчит. Джинни права - они об это знают. Малфою хочется, что бы она закричала, начала бить его кулаками, громила все вокруг - так проще уйти, хлопнув дверью и не вернуться. Наверное, поэтому они до сих пор засыпают и просыпаются вместе. Потому что она Джинни. Потому что он Драко. Потому что никаких фамилий и званий. Потому что днем они снова по разные стороны баррикад. Потому что здесь и сейчас есть только два уставших человека. Просто два человека. Джинни смотрит куда-то сквозь него. - Ну же, давай, хоть раз будь не трусливым шакаленком, а волком. Хотя бы притворись, что ты чертов волк и покончь с этим, - он шипит ему в лицо, не как змея, не как кошка - так, как шипит только Джинни. - Знаешь, что за дерьмо происходит с нами? Почему ты меня не убьешь? - девушка смотрит в упор, серьезно, но уже без того вызова, будто и не желая вовсе услышать его ответ. Это помогает ему взять себя в руки, напомнить себе, что она чертова магглолюбка Уизли. Нищая маленькая Уизли. И это помогает. Он всегда умел заставлять себя думать так, как это нужно. Может, именно поэтому у него еще не до конца поехала крыша. - И чего ты ждешь? Что я назову все это дерьмо любовью, что мы с тобой перешли от ненависти к любви, что мы как маггловские Ромео и Джульетта? - он выплевывал слова ей прямо в лицо, так как всегда это делал Малфой. Джинни рассмеялась - полубезумно, устало-вымученно, надрывно. Драко лишь устало потер переносицу, проиграв негласную игру в гляделки. - Любовь? Ты еще помнишь это хреново слово? Мы с тобой переломанные войной психи, Драко. Давай, скажи, что метку, красующуюся на твоем предплечье, ты выпросил сам или принял с гордостью и благодарностью, что пресмыкаешься перед Темным Лордом во имя идей, а не потому что у них твоя мать. Скажи, что я одна здесь потеряла самых родных и дорогих мне людей, скажи, что мне одной еще есть, что терять. Скажи это, скажи, - ее голос то срывался, то вновь набирал силу, - скажи, что я одна боюсь спать одна и просыпаюсь по десять раз за ночь от кошмаров, а днем стараюсь как можно больше устать, чтобы спать без сновидений. Скажи, что я одна до сих пор не могу убивать, даже видя пытки и смерть каждый день вокруг себя. Давай, чертов ублюдок, скажи, что только я ненавижу себя, что только я, засыпая с врагом, чувствую себя в чертовой безопасности. Скажи, что только я в свои двадцать два уже наполовину седая, что только я моюсь через раз - когда удастся и когда есть на это силы. Скажи, что только у меня все тело в шрамах даже после залечивания при помощи магии и зелий. Джинни тяжело дышит: рот полураскрыт, грудь высоко и часто вздымается. Девушка теребит завязки на кармане видавшей виды большой ей джинсовой куртке - боится, что-то страшное сегодня приключилось - еще страшнее, чем то, что происходит каждый день. Драко знает Джинни. Слишком хорошо. Без слов. Она молчит, запал проходит. Девушка обессиленно опускается на кровать, ложится, вперив взгляд в потолок. Вот так. В одежде - пропитанной потом, кровью - своей и чужой, дорожной пылью и боем. Во взгляде нет ничего - только полая грузная усталость. Драко нечем крыть ее тираду. Опять. Джинни говорит правду. Ту, о которой он не хочет думать. Ту, которую не готов слушать. Но слушает. Каждый гребаный раз. И, наверное, только поэтому они все еще здесь. Оба. - Ты хоть сапоги-то сними, - глухо отзывается Драко спустя какое-то время. Джинни молчит. Смотрит вверх. Драко подходит к кровати и стаскивает с девушки обувь, как когда-то она сама стягивала с него. Парень слишком хорошо помнит тот день. День, когда погиб отец. Вопреки слухам, семья Малфоев была дружной, настоящей - такой, какой должна быть семья. И детство у Драко было такое, каким и должно быть детство: с любящими родителями, со сказками на ночь, со сливовым пирогом по воскресеньям, с шалостями, из-за которых влетало от отца, со сладостями, присылаемыми мамой в школу, с наставлениями и нравоучениями отца и его похвалой. Вот он был: утром отправлялся на задание - и вот он лежит, изуродованный, на больничной койке, уже не дыша. Драко должен был поддержать мать, должен был прийти к ней, но не смог. Он должен быть сильным теперь перед ней, но в тот день он не мог бы - разревелся бы, как мальчишка. Поэтому он пришел к Джинни. Что бы не он пытался кого-то успокоить, а чтобы успокаивали его. Джинни всегда говорила, что он слабак, что он трус. И ему даже тогда было нечем крыть. Потому что это чертова жгучая правда. Джинни всегда говорит правду - хлестко, остро, навылет. Она пришла, когда он вот так же лежал. Она все поняла. Без слов. Просто сняла с него раскисшие хлюпающие ботинки и насквозь промокшие носки и укрыла тяжелым шерстяным одеялом. На следующий день он смог навестить мать, обнять, поддержать, гладить по растрепанным волосам, когда она рыдала. Он даже сказал, что все будет хорошо, не дрогнув при этом голосом. И она поверила. Поверила в эту чертову ни чуть не правдоподобную ложь. Драко укрывает девушку, натягивая одеяло ей до подбородка. Джинни никак не реагирует. Абсолютно. А еще, Драко улавливает едкий запах спиртного. Джинни пила. Опять. Парень ложится рядом, тоже в грязной одежде, немытый. Шкребет куцо обрезанными ногтями поросший трехдневной щетиной подбородок, стараясь не задевать шрам. Запускает другую руку под одеяло, нашаривая теплую ладошку, и переплетает их с Джинни пальцы. Девушка никак не реагирует - привыкла. Они всегда так засыпали. У них не было страсти, искр - да у них вообще ни разу и секса-то не было. Джинни никогда не была объектом его вожделения. В то время, как Драко никогда не привлекал ее как мужчина, да и, если честно, девушке казалось, что в него вряд ли кто-то вообще может влюбиться - мопсовидная Паркинсон не в счет. И все-таки, несмотря на свои слова, Драко считал, что это любовь - их, странная, тихая, неправильная - они же враги, они же по разные стороны баррикад и всегда там были. Любовь, похожая на пощечину. И они так и любили - наотмашь. Так, как можно любить на войне. Так, как нельзя любить врага. Быть опорой друг другу. Наверное, иногда только это блеклое чувство их и спасало - удерживало на кромке сознания, не давало сойти с ума. Драко знает: это, какая-никакая, а все же любовь. И Джинни это тоже знает, поэтому, чуть сильнее сцепляет их пальцы. До рассвета - пока они еще могут быть просто Джинни и просто Драко.