Потом состоит из множества сейчас

      Гермиона сидела на груде камней - всё, что осталось от фонтана во дворе замка, - и смотрела на то, как восходит солнце. Ей не верилось, что они победили. Ей не хотелось подниматься с места, не хотелось идти в зал, в котором лежали мертвые тела и находились раненые. Ей вообще не хотелось быть здесь. Аппарировать бы куда-нибудь далеко-далеко... и плевать, что может расщепить. Жизнь теперь представлялась пустой, а риск выглядел слишком соблазнительно.       Осознание потери придет к Гермионе в полной мере назавтра. Это завтра она будет не в состоянии подняться с кровати, вся заплаканная, а пока… пока ей просто не верилось в то, что она осталась жива. Хотя, что от нее осталось, когда на грязном полу Визжащей хижины она смотрела на то, как жизнь покидала человека, тепло чьего тела так мучительно было вспоминать теперь?       А воспоминания не давали ей вздохнуть полной грудью, придавливали тяжестью бетонной плиты. Той плиты, под которой позже будет похоронен профессор. Той плиты, на которой по желанию мальчика-победителя выгравируют имя, годы жизни зельевара и две строки внизу: "После всего этого времени? Всегда". Слишком личные слова, чтобы выставлять их напоказ. Именно из-за этого она и не сможет общаться с Гарри так, как раньше.       Все это будет после. А сейчас она смотрела на золотой диск на небе, на то, как на него набегали облака, и вспоминала их первое утро. В тот день, она проснулась, будто бы вынырнула из мутной воды. В первые секунды, привыкая к тусклому освещению чужой спальни, Миона кожей чувствовала на себе его взгляд. Спокойный, без тени вызова, неприязни и чего бы то ни было иного, он выгнул бровь и констатировал:       - У вас было время уйти.       - Оно не было мне нужно, сэр. - Ей не нужно было время ни для того, чтобы решиться накануне, ни для того, чтобы ответить сейчас.       И девушка тянулась к нему за поцелуем, поощренная уже одним тем, что ее не стали тут же выставлять за дверь. Она с жадностью целовала губы, которые маг приоткрыл, позволяя ей падать в эту бездну.       Грейнджер вспоминала, как несколькими днями позже, когда они сидели в библиотеке, снова оставшись одни в доме на Гриммо 12, на его лице, словно сквозь маску, проступала горечь, как уголок губ впервые был искривлен не в ядовитой усмешке, а в полной боли. Время близилось к обеду, скоро должны были прибыть остальные члены Ордена Феникса, но пока они оставались наедине друг с другом.       - Мое проклятие живет в часах в окне большой перемены, мисс Грейнджер.       Тихий голос бархатом окутывал давящую тишину, и лишь время капало, как кровь меж строк. Скоро нужно было уходить, но она медлила. Медлила, осознавая, что как бы ни были они далеки друг от друга, никакая маска равнодушной отстраненности не сотрет этих ночей из памяти обоих.       - Я не желал ни мною избранных друзей, со знаком на руках, ни мною созданных врагов со знаком на челе.       Эти слова потом не раз будут всплывать в ее голове, не раз она будет повторять их про себя, когда все вокруг будут считать его предателем и убийцей. И не раз она будет вспоминать о них, когда мужчины уже не будет ни с ней, ни вообще среди выживших.       В то неспокойное время, оказаться в его объятиях казалось таким правильным. Слишком остро оба понимали, что могут не выжить, поэтому и не оглядывались ни на что, и ничто не могло остановить их. Не давая никому повода заподозрить их в связи, ни профессор, ни заучка Грейнджер не стали бы отрекаться друг от друга, уличи их кто-то. Как можно отречься от того, кто помогает тебе пережить темные времена, кто помогает сделать шаг и сделать вздох? Это было бы кощунством. И плевать, что ее бы называли подстилкой пожирателя, шлюхой предателя, а его старым извращенцем или того хуже. Плевать на все. В конце концов, кому они должны были в этой войне, ради чего жертвовали собой?       Было ли удивительным то, что Северус сорвался? Только не для нее. Столько лет он скользил по грани между «да» и «нет». Это сумасшествие, накрывшее его в те последние полгода, было лекарством от желания покончить со всем, лекарством от одиночества, которое разъедало изнутри, подобно кислоте, лекарством, придающим сил. Она была единственным человеком, который радовался его существованию и верил ему не смотря ни на что.       Девушка прикрыла глаза, вспоминая, как шла по пустой галерее Хогвартса спустя час после отбоя. Мучаясь от невозможности уснуть, она не могла выносить стен спальни для старост. Прогулка по пустым коридорам, выглядела так соблазнительно, что никакая угроза наказания не могла остановить ее. Но, выходя из спальни, она даже не подозревала, чем кончится для нее это нарушение правил. Как можно тише ступая по длинной галерее, поворачивая в длинный коридор, гриффиндорка едва сдержала рвущийся вскрик, когда кто-то стальной хваткой вцепился в ее локоть и рывком притянул к себе. Только когда сильные руки заключили ее в кольцо, столь собственнически прижимая к себе, она тихо вздохнула, чувствуя, как страх отпускает ее.       - У нас четверть часа, прежде чем здесь будет патрулировать Филч.       Слушая низкий бархатный голос, она прикрыла глаза и отклонила голову на его грудь, чувствуя себя в полной безопасности и понимая, что вело ее по пустому замку. Она сравнивала себя с крысой, поддавшейся зову фантомной флейты. Сам маг в этом случае был и крысоловом и той самой флейтой. По телу Гермионы прошла дрожь, стоило ему крепче стиснуть ее в объятиях и зарыться лицом в непослушную копну волос. Потом он поднял руку и убрал волосы на одно плечо, тут же коснулся сухими губами обнаженного участка шеи и судорожно вздохнул.       - Проклятье!       У них было всего пятнадцать минут. Слишком долго для агонии и мало для раскаянья, но как раз для того, чтобы он мог прижать ее к стене в одной из ниш, спрятанной за гобеленом. Достаточно для того, чтобы она, забыв себя, кричала от наслаждения, впиваясь ногтями в его плечи, через мантию. Хорошо, что он всегда помнил о заглушающих чарах, прежде чем позволить себе забыться.       А утром он шел вдоль лестниц, распрямясь, и опустить рукав, благословляя свои ночи за бессонницу. Утром он ни словом, ни жестом не выдавал их близости, позволяя себе лишь изредка, безразлично скользя взглядом по залу, останавливаться на ней и порой ловить ответный взгляд.       И снова ночью у них было всего пятнадцать минут после отбоя. Слишком мало для предательства, и слишком долго для прощания. Пятнадцать минут, которые сводили обоих с ума. И по истечении которых появлялось понимание, что правил нет. Есть только долг. Шпиону должно заметать свой след, а долг учителя – любить предмет. И зельевар пытался им и остаться для нее, одной из учениц, не смотря на то, что удерживать безразличную маску на лице было сложно, когда ее стоны все еще стояли в ушах, когда руки помнили, как она тает в них.       Но он четко осознавал обязанность хранить свой секрет, пока стучит брегет. Понимая, что это не великая цена решения за сделку с бездною. И в то же время не понимая, как пожиратель смерти, в два раза старше ее возрастом, мог быть для нее желанным. Ему было привычнее думать, что их связь лишь ее каприз, способ забыться, временное помутнение. Миона понимала это, видела в его задумчивых взглядах, обращенных на нее во время ужинов в доме на Гриммо.       Тогда она еще надеялась на то, что у них будет время, что она сможет доказать ему искренность своей любви, что оба выкарабкаются из этого кошмара. Она не знала, что пятнадцать судей в стальном уже сошлись за круглым стеклом. Теперь же его не было. Грейнджер открывала глаза и видела лишь разрушенный двор Хогвартса, мертвые тела, убитые горем лица скорбящих, и солнце, встающее над руинами жизни.       Жить по часам и по часам уйти – удел любого британца. Эта простая истина рождала в ней горечь. И горечь эта не давала свободно двигаться, не давала вздохнуть полной грудью, не давала радоваться вместе с остальными. Она рвалась наружу вместе со слезами, стекавшим по ее щекам, когда она без единого звука встречала новый день, первый день, в котором не будет больше его.