Mea culpa

Пропитанный метаньем бесполезным В отчаянии погрязший пёс облезлый Единожды возникший в темноте пустой До искупления нескорый, грех мой.

Я закрыла глаза и полетела. Мимо меня проносились стены незнакомых домов, сияли отблесками солнца чьи-то окна. Жизнь затаилась вокруг; мне было уютно в этом сладком забытьи, и адреналин каплями вливался в кровь. Казалось, будто я стою ногами на каких-то гигантских качелях, и они несут меня по огромной дуге неведомо куда. Сначала к небу, а затем снова к земле, к домам и их румяным крышам, к знакомой лужайке, к детской площадке… Всё было так правильно и совсем не страшно. А ужас ледяной волной накатил на меня лишь один раз, впрочем, довольно быстро сменившись туманным покоем, бездействием, безмолвием, безволием. Только в ушах настойчиво звенело и звенело неведомое, всё ещё пытаясь вернуть меня назад. Я вовсе не подразумевала, что хоть что-то ещё увижу в жизни, когда темнота без картинок и цвета окончательно утянула меня в свои непроглядные глубины. Я смирилась с этим после первой же раны на запястье, после первой же липкой кровавой лужицы, успевшей натечь, пока нетвёрдой рукой резала вторую вену. Ноги уже едва слушались, но я смогла донести себя до ванной. Дрожащая, сведённая слабостью, я едва не захлебнулась в горячей воде, ощущая тошноту и отвратительную пульсацию. Перед глазами всё плыло, но мутно-алую жижу, смыкающуюся где-то у горла, я запомнила хорошо. И думала, как глупо поступила, выбрав именно этот способ самоубийства – долгий и мучительный. А ведь кто-то там говорил, что уйти из жизни так – очень приятно. Когда про мою очередную неудачную попытку расквитаться с миром узнал отец, да ещё и разобрал те надписи, что я намалевала на кафельной стенке ванной, то влепил мне такую пощёчину, что я не удержалась на ногах. Я готова была подставить вторую щёку для матери, но она лишь брезгливо скривилась, глядя на меня - свою единственную дочь, не оправдавшую никаких ожиданий, слабую и никчёмную самоубийцу. С того дня прошла неделя и синяк от пощёчины поменял цвет с тёмно-синего на грязно-жёлтый. А ещё через пару дней вынужденного домашнего заточения мне тонко намекнули, что сидеть в поместье на шее моих милых родителей я больше не буду… 1. - Ну что, сыграем? – спрашивает он и, не дожидаясь моего ответа, быстро и ловко раскидывает колоду карт. Они разлетаются во все стороны большого круглого стола, сначала совершенно беспорядочно, но спустя секунды выстраиваются передо мной в гармоничные ряды. Я на миг задумываюсь, разглядывая витиеватые узоры карточных рубашек, и коротко спрашиваю в который раз пытаясь разглядеть его лицо в свете дрожащих свечей: - Что за игра? - Тебе понравится, - таинственно шепчет он, - я начну, ты не против? Бледные пальцы быстро пляшут возле шести карт: - Итак, посмотрим, что таится в этой тёмной душе… Я отчего-то вздрагиваю и, едва разлепляя ссохшиеся губы, говорю чужим голосом: - Неравная какая-то игра получается. - Ммм, а разве не ты всю жизнь в неё играешь? Боишься? Он замолкает, наблюдая за тем, какие титанические усилия мне приходится прикладывать, чтобы не кивнуть в ответ. Я нервно вздрагиваю ещё раз, ощущая неправдоподобно холодную капельку пота скользящую по рёбрам. - Ничего такого страшного… для начала, - поднимая мерцающие в темноте глаза от выбранной карты, говорит он, - теперь твоя очередь. Я сглатываю и умоляюще смотрю в темноту. - А что ты медлишь? Неужели не интересно? – удивлённо и удовлетворённо одновременно говорит он, и мне слышится усмешка. Но губ я тоже не вижу. Протираю глаза кулаками, словно пытаюсь согнать с них эту тёмную пелену, быстрым движением раскрываю первую попавшуюся под руку карту… и смотрю на неё не моргая. Картинка манит, притягивает взор, не отпускает. - Послушай, - вздыхаю я, - ну, сколько можно мучить меня? Сколько ещё раз повторять, что я раскаиваюсь, что мне просто всё надоело, мне надо было как-то встряхнуться что ли. Ведь больше ничего не помогало. - А ты ещё раз подумай об этом, дорогая Ми, - я вижу только его руки – они лишь сдержанно жестикулируют, а запястья тонкие, белые, словно кости… - Жизнь – пустая трата времени, - читаю я, и немедленно взрываюсь от негодования. - Это не правда! Я такого не писала! Ты всегда всё искажаешь. - Нет, - тихо и спокойно отзывается он; мои собственные крики всё ещё летят по пустынной зале, искажённые эхом и я едва различаю то, что он говорит. – Ты просто врёшь себе, никак не можешь сознаться. То, что ты написала тогда в ванной, не на много лучше этого. Я снова останавливаю взгляд на маленькой картинке, так проницательно передающей мою собственную жизнь. Кроваво-красные буквы изменяются прямо на глазах и передо мной уже истинная надпись. Я вздыхаю, и согласно киваю, не поднимая глаз. - Да, это так. - Сегодня победа снова за мной. Будешь возражать? Я молчу, а он тихо смеётся. Как только отгремели все рождественские празднования, к нам в дом заявилась моя тётка. Сначала я подумала, будто даже без приглашения, но узнав, что причиной её посещения являюсь именно я, поняла всё без лишних объяснений. - Ты ведь знаешь дорогая, что в этом году я инспектирую школу, - натянуто улыбаясь, начинает она, вперив свои выцветшие некрасивые глаза в моё лицо. Я ёрзаю на своём кресле и с силой вжимаюсь в мягкую спинку. - Твои родители, - продолжает она, - очень просили за тебя… Да-да, я отлично знаю, какие у них длинные и цепкие пальцы, пытаюсь почтительно улыбнуться, но спрятать свои истинные эмоции за удобными привычными масками отчего-то не выходит, и мой рот кривится в неконтролируемой ухмылке. Тётка, кажется, не замечает этого, продолжая держаться молодцом; уж за её-то непробиваемую броню ни одного лучика живого света не попадёт никогда, осознаю я, и согласно киваю: - Мне, кажется, нужна работа. - Ну, - тянет она благосклонно, - это хорошо. Не могу обещать лучшего места сразу, но… Для начала тебя к кому-нибудь прикрепим, а затем постараемся определить на хорошую должность в Министерстве. Я надеюсь, твои родители будут нами довольны, как ты думаешь? Я взглянула на неё искоса, понимая, что мне не выбирать, сказала: - Я ничего не умею. Она слегка отклонилась назад, снимая руки с подлокотников своего кресла и скрепляя их у себя на коленях. - А это не имеет значения. В тебе есть всё, чтобы научиться; молодость, упорство, заинтересованность, в конце концов. Ах да! Это она верно подметила; удовлетворение растеклось по слащаво-приветливому лицу, стоило мне поднять к ней остекленевший от безысходности взгляд. Я едва не задохнулась от накативших мыслей и непослушными деревянными пальцами сгребла кухонный нож со стола. Холодная перламутровая ручка выскальзывала из потной ладони, лезвие дрожало и отбрасывало солнечные блики на стену. В блестящем металле искажённое отражалось моё белое лицо с непроницаемыми тёмными пятнами вместо глаз. На запястьях, воспалённые, тонкие, словно алые нити, выделялись свежие, едва затянувшиеся шрамы. Из соседней комнаты донёсся шум оживающего механизма, и старинные часы пробили три раза. Рядом не было никого, кто бы смог остановить, вразумить меня, заставить полюбить свою такую пустую и никчёмную жизнь. Холодный металл манил меня, вынуждал прочувствовать ту незримую грань, перейдя которую уже ничего не изменить. И этот холодный металл предавал меня не раз, оставляя жить, разделяя мои дни на «до» и «после» тонкими серебристыми шрамами. А вообще, мне просто никогда не хватало духу довести всё до конца; полоснуть себе по горлу или сверзиться в пустой оконный проём, например. Показушные же «самоубийства» давно ничего не давали. Нож отлетел к стене, звякнув, ударился о кафельный бордюр. Теперь в моей руке дышало теплом и силой дерево; такое же неприветливое, такое же непослушное, как и сталь. Эта изящная вещица определённо не желала потакать болезненным желаниям самоубийцы. Будь моя воля, я бы давно разрешила все свои проблемы одним быстрым росчерком, но у меня просто никогда не получалась магия, вот уже девятнадцать с лишним лет оставаясь только чужой привилегией, чужим даром. И как же некстати это однажды вскрылось, особенно учитывая моё положение единственной наследницы знатного рода! Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – мои родители так и не смирились с порочащей имя особенностью, давно превратившись из любящих и близких в сдержанных и далёких. Я не видела смысла в этих мучениях. Лишь одиночество и уединение помогали мне забыть, что я чужая среди своих. И сейчас, сидя на холодном кухонном полу пустого родительского дома, поглаживая пальцами бесполезную палочку, я смеялась над собой и над мыслью о волшебной школе. 2. На этот раз компанию мне составляла «моя тётка». Она вытянула свою пухлую наманикюренную руку в мою сторону и жестом пригласила садиться. - Во что сегодня предпочтёшь сыграть, дорогая? – искусно подражая тону и манерам родственницы, спросил демон. - Я просто хочу спокойно поспать, - хмуро отозвалась я, пытаясь не воспринимать эту столь точную иллюзию слишком близко к сердцу. - Понимаю-понимаю, милая. Перспектива будущей работы совсем измотала дурными предчувствиями? - слащаво заулыбалась она и забарабанила короткими пальцами по гладкой поверхности стола. Невдалеке блеснуло и разгорелось пламя, отгоняя темноту, и высвечивая пустые углы странной комнаты. Освещённое пространство словно ожило; нехотя проступали детали витой решётки, заблистали рубиновые глаза горгульи, так пугающе гармонично украшающей правую часть мраморного короба камина. Другой стороны за спиной моей собеседницы разглядеть не удавалось. Однако интерес к оформлению быстро сменился щемящим предвкушением будущей партии; тётушка явно заметила мою немую готовность, и подалась вперёд, укладывая на столешницу свой тяжёлый бюст, затянутый в жуткого вида розовую блузку. - Если тебе всё равно, то давай немного повторимся, - предложила она, и передо мной в мановение ока материализовалось с десяток перевёрнутых карт. - Всего одну, дорогая. Это не так уж много, - тётка развела руками, предоставляя мне право первого хода. – Хотя, бывали дни, когда подобные игры длились намного дольше и не ограничивались одним единственным выпадом. Ты не находишь, что стала слишком быстро сдаваться, мм? - Лучше бы ты появился сегодня в обличье чёрной тучи без глаз и рта, - злобно парировала я, делая вид, что произнесённое ею меня вовсе не волнует. Ведомая искренним желанием поскорее избавить себя от бремени бессмысленного выбора я быстро отметила одну из карт и раскрыла её прямо на столе, не отгораживая рукой и не пряча новую картину собственной искажённой реальности. Восседавшая напротив тётка даже не сдвинулась с места, а лишь хладнокровно попросила меня дать чёткое описание изображённого. Это походило на некую изощрённую пытку – такое вроде бы невинное занятие, игра в карты. Сама по себе картинка казалась мне вполне пристойной, но глубинный её смысл… Раскрошившиеся стены, устремлённые в небо полуразрушенные башни замка, едва покрытые мхом свежие развалины, всё ещё сохранившие запахи недавней жизни и чернеющие повсюду, бесформенные пятна копоти. Облизанные огнём камни и пылающее живописное небо на заднем фоне. Я описала всё детально и странно болезненно наслаждалась этим. Лицо моей собеседницы выражало удовлетворение и интерес, зрачки расширились в полумраке, превратив некогда цветную радужку глаз в чёрную глянцевую отражающую стену. - Неужели ты настолько ненавидишь эту школу? – сказала она, наконец. Именно такого вопроса я и ожидала и потому успела продумать несколько возможных вариантов ответа. Сейчас мне больше всего хотелось ответить откровенно, что я и сделала. - В ней слишком много такой жизни, которой у меня никогда не было, - выпалила я, подождала немного и добавила слегка пафосно, - и никогда не будет. Тётка мгновение молчала, а затем кивнула, принимая мой скомканный ответ. Я вздохнула с облегчением, предвкушая дальнейший крепкий сон без сновидений. - Что ж, - начала она, избегая лишних слов, и открыла свою карту, - сегодня выигрыш за тобой. Признаю. Я заворожено всматривалась в переплетения узора на изящной рубашке карты под её ухоженными пальцами. Тётка заметила моё нетерпение и благосклонно протянула ко мне руку; на картинке блистал лезвием недавно отвергнутый мною кухонный нож. Школа мне действительно не нравилась. Слишком шумная и людная, на мой взгляд, с неисчерпаемым количеством магии, наполненная дерзкой молодостью и сладкой безмятежностью. Всё это окружение заставляло меня чувствовать себя ещё более одинокой, ещё более увечной. Школа едва ли знала о моём присутствии, да и я не стремилась афишировать этого. Работа здесь была лёгкой, но скучной. Хотя, у каждого своё представление о скуке, и перекладывание бумажек с места на место скорее успокаивало, чем раздражало. От подобного монотонного занятия в голове часто было пусто, тяжёлые мысли теряли подпитку и распадались, позволяя мне радоваться уединению и природе вокруг. Пожалуй, именно это – одно в сочетании с другим, – и было наивысшим наслаждением моей жизни. Иной раз я целыми днями сидела одна, перепроверяя и раскладывая свитки со списками хогвартсовских студентов, какие-то личные письма в Министерство… У меня было много приватного времени и порой удавалось испытать что-то вроде воодушевления, какой-то внутренней гармонии с собой. Мне было так хорошо, что даже получалось придумать пару удачных четверостиший. Тогда, перечитывая их, я с особым скрытым удовольствием отмечала, что не обделена некой внутренней красотой. Затем я обычно подходила к высокому зеркалу на стене и довольно улыбалась своему отражению, отмечая, что и внешне вполне ничего. В такие часы мне частенько казалось, будто жизнь прекрасна и длинна, и что передо мной открыты все дороги, стоит только выбрать одну из них. Вечерами я выходила из тёткиного кабинета, в котором приходилось работать и жить уже на протяжении нескольких недель, и направлялась в школьную совятню. Находила там парочку презентабельных на вид сов и распускала их с рабочими письмами в Министерство или личными, по одному-два. Могу сказать, что я даже нашла здесь некое подобие покоя, того блаженного, неисчерпаемого покоя, когда нет нужды терзать себя бездействием, когда пустота внутри – только миф. Просто все эти будничные тревоги вдруг становились далеки и незначительны, я чувствовала себя при деле, мне никто не мешал, не мозолил глаза, не раздражал своим присутствием, и я была почти счастлива в таком маленьком, замкнутом мирке. По крайней мере, спокойна была точно. Однако, как и всё хорошее, вскоре закончилось и это. Мой увечный рай развеялся за считанные часы. В тот день тётка впервые привела в свой кабинет кого-то постороннего. Раньше она всегда удовлетворялась классными комнатами и нынешний поступок был явно чем-то из ряда вон выходящим. Это пространство всегда было приватным; я жила в нём, существовала, мечтала, терзалась и радовалась - это было моё, МОЁ! И тут - школьник. Сказать честно, такой поворот событий был вполне предсказуем. Я лишь тихо надеялась, что в моей-то жизни ничего не изменится, однако, незаметно для себя, стала помощником учителя по защите, а затем и приближенной пешкой директора школы. Вокруг постоянно что-то происходило, и само появление тётки уже было серьёзным поводом для того, чтобы задуматься о переменах. Я никогда не влезала во все эти перипетии, никогда не интересовалась политикой, страной, переворотами, которые случались теперь почти каждую неделю. Я просто знала, что волшебное сообщество давно прогнило, и грызёт его изнутри червь распада; мои родители были неотъемлемой его частью, и была ей я сама. В основном я ничем не интересовалась. Мне было совершенно безразлично, что творится в этом чужом для меня месте. Со своей тёткой я общалась крайне редко; всё у нас сводилось до коротких фраз типа «начальник-подчинённый» - она давала задание, я исполняла его, после чего направлялась за следующим. Кроме всего прочего, основное своё время тётка проводила вне кабинета, наблюдая за новыми, установленными ею школьными порядками. Лишь один раз я поинтересовалась, по какой причине вдруг так срочно заменили директора. Она ответила мне каким-то складным, явно часто прописанным и заученным бредом. В школе под её властью творилось невообразимое; менялось всё, и он был первой ласточкой перемен лично для меня. Я отметила именно его, потому что он был первым «чужим» в этом кабинете, где всё от пола до потолка было пропитано моим безумием. Потом были другие, мелькали, как маггловская лента с картинками перед глазами, но он был каким-то особенным. И явно не только для меня одной. Пару раз я просто незримо присутствовала на этой экзекуции, скрываясь за дверью внутренней комнаты в которой незаметно существовала все эти дни. Иногда мне казалось, что меня попросту прячут здесь, как непристойную дурную тайну, как ненужную часть жизни, этакий навязанный придаток. Поначалу я злилась, конечно, но быстро смирилась с неприятной мыслью; родители просто скинули меня на чужую шею и даже не пытались этого скрывать. Никто не стремился сберечь моих чувств. Видимо я оказалась слишком тяжким грузом, да и не возражала против такого поворота, покорно принимая реальность. Не смотря ни на что, подглядывать мне даже нравилось. Расспрашивать тётку, узнавать, чем он так особенен, я боялась. Просто наблюдала за ним пару раз в неделю и обходилась собственными домыслами. Парень был явно со старших курсов. Он приходил по вечерам, аккуратно, без лишних слов, выполнял тёткины требования, писал что-то и только изредка едва заметно морщился. Мне не нравился этот мальчишка, не нравился так же сильно, как и вся школа. Он таил в себе её дух, жил тем, к чему у меня никогда не было доступа. Мне не нравились его повадки – сдержанные и пугающе-непредсказуемые, не нравился сжатый в тонкую неподатливую линию рот, не нравилась та решительность, с которой он садился за свой стол перед тёткой, не нравилось, как вставал, гордо вскидывая сумку на плечо, как стремительно уходил не оглянувшись. Мне не нравились эти его глупые круглые очки, эти непонятные и смешные волосы, уложенные, как придётся. Он был мальчишкой чистой воды, обычным бунтарём с камнем за пазухой. Да, он не нравился мне, но я наблюдала. Тогда, в последний раз, он заметил меня в щёлочке приоткрытой двери. Заметил, вскинулся, прекратил писать свои тупые строчки. Тётка окликнула его, спросила, в чём дело, но он не проронил ни слова. Только губы сжал ещё сильнее, словно удерживал рвущиеся наружу слова, те, ненужные, пустые эмоции, которые и без того читались на растерянном лице.