Зимние цветы

      Белоснежные хлопья мягко кружились в ледяном воздухе, танцующими движениями спадая на охладевшую землю. Они укрывали кроны оголенных деревьев, образовывали вздымающиеся сугробы. Белый снег был не только белым, он был цветным, имел множества и множества оттенков. Он переливался, когда на него падали лучи яркого, но совершенно не греющего солнца: ровно до того момента, как светило ушло за горизонт.       Султанша провожала закат, стоя на балконе своих одиноких покоев. Тишина охватывала хрупкое тело турчанки, её синие глаза были широко распахнуты. Поверх белоснежной сорочки была накинута не слишком теплая меховая накидка, но она не чувствовала, как холод сковывает давно уже не юное тело. Длинные черные волосы развевались, будто змеи, в любой момент грозящие наброситься. Её дети уже давно не нуждались ежеминутно в матери, а брат ушел в заботы о собственной семье. Единственное, что ей осталось — воспоминания, тот рай, из которого нельзя было изгнать. Вот она юной девочкой, цепляясь за руку Дилары Калфы, поднимается на мраморные ступени, вот уже распускающимся цветком- девушкой- взглядывает в большое зеркало в покоях Амиры Султан, любуется красотой своего отражения, а потом- и в шуточных догонялках бежит за своим названным братом по имени Айман. А вот она держит на руках сына, а затем и дочь, и рядом с ней- любовь всей её жизни, Мустафа. Он был старше её, заботился, как заботится отец о своём ребенке, но давал возможность чувствовать себя желанной, королевой среди женщин. И это при том, что у него была жена, были другие. Как же ей не хватало его, его любви и заботы, восхищения и одобрения. Как он был мужчина, как отец, вряд ли кто сравнился бы. Картинки в памяти стали ярче, хрипловатый мужской голос стал почти осязаемым рядом, а объятия согрели хрупкую фигурку, без усилия поднимая её над мраморными полами. Так она поднимала на руки Элема, когда он только родился, таким же образом кружила в объятиях Алику-Амиру, которая была столь же хрупкой, как и ее царственная мать. Она и забыла, что такое- ощущение защиты, спокойствия.       — Ты ждала меня, моя загадочная Султанша? — вопросил мужчина, будто бы риторически, а не серьезно. В уголках его черно-карих глаз зияли небольшие морщинки от улыбки. Хрустальная слеза скатилась по хорошенькому личику самовлюбленной прежде красавицы, когда она в тысячный раз подумала: как же он прекрасен. Густой и разноцветный туман, несвойственный зиме, окутал их, когда мужчина увлек молодую женщину за собой, в беломраморные коридоры. Перебирая своими хрупкими ножками, обутыми в легкие «домашние» балетки, она следовала за ним, а в разговоре звенел её полудетский голос.       --Я верила, что вы придете, Шехзаде, до последнего верила, и говорила, а они смеялись надо мной, и наверное считают, что я схожу с ума…— пожаловалась худышечка, сдерживая слезы, ведь плакать при нем было стыдно. — Моя радость, моя королева света, я всегда с тобой и с детьми. Ты должна быть сильной, ради детей, они любят тебя, и ты им нужна. Я в твоем сердце, — по этим словам женщина, наверное, должна была понять, что это мираж, но увы: отчаянное сознание так цеплялось за правдивость ситуации. Она и не заметила, как спустилась по мраморным ступеням, как они с Мустафой играли в снежки, будто бы внезапно стали детьми, как любовались красотой природы. Тепло согревало её хрупкое тело, облаченное в совсем легкие одежды, в них было бы прохладно даже летней ночью. Внезапно она склонила голову к плечу своего единственного мужчины, и синие глаза, усиленно моргавшие, стали закрываться. Вьюга пела грустную колыбельную, провожая уходящие часы вечера. Неожиданно стало так тепло, так мягко, так бело и отрадно, что Фея раскинула свои хрупкие руки.       Айман как-то безразлично и в само собою разумеющемся ключе пересекал территорию сада Гюльхане. Регент в последнее время стал относиться ко всему несколько потребительски, давно ли его покинуло летящее на крыльях вдохновение, заставлявшее совершать геройские поступки? Жена, дети, множество фавориток, всё - как у всех, но нет уже того блеска в глазах, того захватывающего смеха. Молодой мужчина с бережной задумчивостью проводил аристократичными пальцами по статуям изо льда, воцарившимися в саду. Его взгляд задержался на тонкой и изящной статуе женщины, гордо поддерживающей корону в своих тонких руках. Она была списана с одной из самых красивых женщин этой империи, поистине царской красавицы с синими глазами и волосами цвета закипающей смолы. И только он подумал о ней, то отошел от статуи, преодолевая желание раскрошить статую силой кулаков. Она была предательницей, сжегшей сад его мечты и посеявшей там уродливый сорняк ненависти, той, что забрала у него радость жизни и сама осталась ни с чем, когда Мустафа покинул этот мир. Айман прошел дальше и дальше, на задний двор, где обычно полная тишина захватывала всё живое, было пусто и печально. Он совершал медленные шаги, не желая возвращаться во дворец к камину и мятному чаю, к смеющимся детям и любящей жене. Шехзаде увидел то, что заставило его остановиться.       Хрупкая фигурка, облаченная в насквозь мокрую от слабо тающего снега сорочку, лежала, раскинув хрупкие руки, на сияющем покрове. Ее длинные волосы также серебрились от спадающих на них хлопьев снега. Красивое лицо подобной ангелу женщины излучало невиданное умиротворение, он не мог видеть выражение синих глаз, так как они были закрыты, и лишь длинные ресницы трепетали от сладостных объятий Морфея, в которые она была погружена. Сильные руки мужчины действовали быстрее весьма удивленного разума, и Айман подхватил Султаншу на руки. Она была невесомой, худенькой и хрупкой, как и прежде, до и после предательства.       Есть такие женщины, остающиеся навсегда в том времени, где были счастливы, замирающие в этом мгновении и живущие в нем и радующиеся. Они мечтательны и прекрасны, но притом эгоистичны, думают только о себе и жалеют лишь себя при трудностях. Она была одной из таких, пусть и влюбленной, но ей можно было это простить. Она была его сестрой, поднявшей в небеса искренности и закружившей в вальсе,но потом безжалостно бросившей на холодную землю. Но сейчас она могла покинуть этот мир,а остальное было неважно. Будто в подтверждение, с приоткрытых губ раздался слабый кашель, хрупкое тело содрогнулось от этого усилия. Госпожа всхлипнула, не открывая глаз. Айман ускорил шаг насколько это было возможно. И толкнув дверь покоев, бережно уложил Фею на кровать, укрыл несколькими пуховыми одеялами.       --Лекаря!— крикнул мужчина страже. Сейчас белая кожа Нурбану была похожа на утренний снег, а дотронувшись до её кожи, Айман ощутил настоящее дыхание зимы в её разгаре. Лекари, впрочем, подоспели скоро. Они попросили Шехзаде выйти, и тот теперь уже ходил туда-сюда по просторному коридору покоев, не представляя, каким богам молиться, куда бежать за помощью. Он мог бы простить своей названной сестре всё сейчас. Кроме её отсутствия. Тук. Тук. Тук. Хрупкое и чувствительное сердце молодой турчанки застучало вновь от манипуляций лекарей. Она лишь через несколько часов открыла свои синие глаза, сияющие сейчас не от счастья. Ей было холодно и жарко одновременно, худое тельце содрогалось от каждого незначительного движения.       --У Госпожи воспаление легких, лекари сделали всё возможное, чтобы ее сияющие очи открылись,— сбивчиво проговорила хорошенькая служанка, прислуживавшая Нурбану и стрельнула в сторону Аймана своими прекрасными глазками. Мужчина кивнул и проследовал в апартаменты, где среди пуховых подушек и мягких одеял на просторной кровати съежилось в один комок хрупкое,как хрустальная палочка тело. Сев в кресло рядом с кроватью женщины, он взял ее тонкую ручку в свою, и хрупкие пальчики нашли место в сильной ладони Принца. Лекари сочли целесообразным покинуть династийных особ (ну и не совсем-таковых). Блестящие от жара голубые глаза воззрели на мужчину, из них тем же мгновением скатились несколько слезинок. Горели алые губы, а голос, бывший ранее истинным звоном серебряного колокольчика, превратился в шепот. Этот шелест, похожий на звук опадающей листвы, совершенно не напоминал мелодию голоса Масаррат— но говорила именно "радость Мустафы".       --Я не была такой хорошей сестрой, какой должна была, прекрасной матерью для моих детей, и достойной женщиной для лучшего из мужчин мира. Прости меня, мой хороший, я не знаю, будет ли у меня время искупить мою вину перед тобой в полной мере. А сейчас я хочу попросить тебя...расскажи мне про Кассандру.— каждое слово давалось с трудом, но женщина не бредила, она была в здравом уме.       --Далеко в лесу, вода в глубоком озере синяя-синяя, будто лепестки роз в уголке султанского сада. Каждое полнолуние над этим озером появляется лестница, серебряная и витая, подняться по ней— страшно и страшно захватывающе...— начал мужчина, его голос стал более хриплым. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как уходит жизнь. Несмотря на трещавшие дрова в камине, в покоях становилось всё холоднее, голос Аймана дрогнул, но историю- он не прервал.       Мерный голос принца завораживал, убаюкивал, но постепенно становился тише и тише. Нурбану закрыла глаза, и увидела перед собою сверкающий туннель. Он переливался, звенел и сиял. Вдруг пронизывающий ветер подхватил хрупкую фигурку, растрепал её волосы и понёс, засасывая в бесконечный путь. Там, чуть дальше, улыбались дорогому человеку Мустафа и Алика, а на земле ожидали дети, Амира и названный брат. Она вдруг стала слабой, невесомой, незначительной и...несуществующей. Совсем невесомо и беззвучно, поцеловала Нурбану названного брата в лоб и взмыла вверх, к Мустафе и Алике, чтобы остаться вечно в небесах. Россыпь серебряных звезд этой ночью покинула небеса, устремившись в форме сердца вниз, ударяясь о землю: хоть тысячу желаний загадай. Когда Айман закончил историю и открыл глаза, Фея уже спала: чтобы более не проснуться. Тигрица по имени Амира, названная по имени любимой Госпожи и отражающая грацию её повадков, залезла в кровать рядом с заботливой хозяйкой и янтарными очами посмотрела на гостя этих покоев. Умиротворяющее мурлыканье раздалось в тиши. Сейчас лицо Нурбану было прекрасным, как никогда: ни тревоги, ни слёз, ни истерического искривления черт. Айман тяжело встал из кресла, ставшие будто ватными ноги не слушались. Он подошёл к окну, глядя на "тайник", где они посадили ростки синих роз. Сейчас среди сугробов распускались эти диковинные цветы пышнее и чудеснее, нежели в периоды лета. И они будут цвети. Будут, пока помнят на земле эту женщину с поразительными голубыми глазами, она будет жить в сердцах любящих, оставляя для себя неприхотливо и скромно лишь крохотные уголки их памяти. Ночь обещала быть нескончаемой и очень темной. Зима, настоящая зима, наступила только сейчас и обещала быть еще более суровой.