Не без греха

Проходив из одного конца квартиры в другой, Хосок не придумал ничего лучше, чем поговорить с Чимином напрямую. Не случилось ничего фатального, они зашли не так уж и далеко. Поцелуй, прикосновения… Память кожи - странная штука, топит, мурашки ведёт толпами. Хосоку скрутило живот. Он зло прикусил губу. Всё же не стоило распускать руки, ставя Чимина в неловкое положение. Когда-то им довелось обсуждать тему интима, Чимин тогда покрылся пятнами от смущения, но мнение своё высказал без запинки. «Может, я старомодный, как валенок, конечно, но я за то, чтобы всё развивалось постепенно. Вот когда ты сразу начинаешь с секса… Ну, как по мне, это всё равно, что грубо сорвать цветок, который понравился. Сорвать для того, чтобы вплести его в желаемый венок. А потом что? Увянет ведь, бейся или нет ты за его свежесть. Когда ты за этим цветком присматриваешь, восхищаешься им, вздыхаешь о нём и радуешься тому, как он радуется солнцу и дождю, проходит особый процесс, который ведёт к особому результату. И ты учишься понимать, что срывать-то и не обязательно». ...Хосок в последний момент пихнул проездной в карман и уверенно шагнул за порог. Сколько можно не отвечать, не брать трубку, равнять их дружбу с землёй? Если не застанет Чимина дома, то уж точно найдёт в зале. А если нет, то прямиком в «Хель» - отыскать ниточки, ведущие к главному, потому что неопределённость уже поперёк глотки. Очередной повод выйти из дома и деть себя хоть куда-нибудь, отправить на выгул, прочь от спёртого воздуха квартиры и молчащей матери. Либо родители не желали выдавать присутствие Чимина дома, либо тот затаился на неведомом для Хосока дне, но достать и найти его не удалось. Расстроившись, Хосок нехотя приступил ко второй части плана. На подходе к клубу, как по волшебству, застал посадку главного в машину. Славно, что таксист ещё не успел отъехать. Влетев в салон, Хосок велел ему следовать за нужным авто, держась отдалённо. Конечно же, за отдельную немалую плату. И чем ближе они подъезжали, тем безумнее чувствовал себя Хосок, попадая в кошмар наяву. Потому что здешние улицы, скверы и уголки он выучил наизусть. В сопровождении телохранителя мистер Зет проследовал за ворота лечебницы. Хосок прошатался поодаль, пританцовывая на холодном осеннем ветру, успел выпить кофе и съесть пару сэндвичей в забегаловке неподалёку. Он надеялся застать выход мистера и задать ему пару вопросов. Жуткая догадка мотала ему нервы, как ураган высоковольтные провода. Наконец, мужчина появился со стороны входа в общежитие, он уветливо прощался, спустившись с крыльца. Хосока перекосило, когда в его распростёртые объятия вклеилась… Сонхи. Та самая Сонхи, что велела держаться от него и его проклятущего клуба подальше. Хосок попросту не смог вклиниться, шагу не ступил, отморозив и конечности, и мозги. Главный отъехал. Долго проковырявшись в поисках пропуска, Хосок нагнал Сонхи только на подходе к комнате и свирепо её окликнул. Выглядела она непринуждённо и спокойно, даже не оправдывалась. Брат накинулся с обвинениями. — Как ты можешь с ним водиться?! Он тебя всё это время навещал?! Ты знала, ты знала, что я дерусь, отрабатывая твой долг! Да какого хрена происходит?! — Успокойся, Хосоки, — вздохнула Сонхи и посоветовала не привлекать внимания, она отвела его в комнату и прикрыла дверь. — Никаких долгов не было, дурачок. Если бы ты тогда отказался, ничего бы не изменилось. Он вымученно улыбнулся, обезумев от этой наглости и дури. Она пыталась доказать ему, что не стоило связываться с клубом изначально в такой манере, словно Хосок обязан был предвидеть будущее и продумывать до мельчайших деталей смысл чужих намерений. — Что ты такое несёшь, Сонхи? Он тебе мозги промыл? Однако, он чувствовал себя единственным пострадавшим по части отбеленных извилин. А то и вовсе сумасшедшим. — Нет, Хосоки. Он помог мне. Сокджин всегда помогал, с самого начала. А ты просто глупый маленький ребёнок, который боится вырасти и признать свои ошибки. Никто тебя не держал. Ни мать, ни я. Только ты сам. — Что…? Она будто перестала его слышать и замечать, заходила по комнате, обняв себя за плечи. — Я пыталась избавиться от грязи, потом избавиться от героина. Я столько тебе неприятностей принесла, ужасно. Когда я просила покрыть меня перед мамой - ты всегда соглашался, просила достать денег, чтобы раздать долги - и снова согласие. Тебе всегда мешали чувства ко мне, Хосок. Трезво оценивать реальность, когда дело касается близких - не твой конёк. И маму ты всегда жалел. А сейчас ты её ненавидишь, но сдать в дом инвалидов якобы не позволяет совесть. — Что с тобой? Она наша мать, Сонхи... — Хосок округлил глаза. — Мы не можем выкинуть её из дома, что за чёрт?! Сонхи запрокинула голову, точно закидываясь невидимыми таблетками, горько всхлипнула или хохотнула, снова посмотрела на Хосока налитыми кровью глазами. — Боже! Если бы ты только знал, какая она в самом деле сука, ты убил бы её собственными руками. Как мужчина, как брат, он стоял на ватных ногах и не шевелился, сжав челюсти. Но как сын, он уже шёл на неё и, круто замахнувшись, влепил пощёчину. Схватившись за горящую щёку, Сонхи отступила назад. — Не смей так говорить о матери, — яростно добавил он. Она засмеялась трескучим дрожащим смехом, похожим на истеричный плач, подняла заплаканные глаза, выпрямилась и стала надвигаться на него медленно и фатально. — Конечно же, она прекрасная мать. Сколько её заботы ты помнишь, её, а не моей? Ретируясь, Хосок мотал головой. Мать. Мать. Сколько вообще её было в его жизни? — Ты всегда всё мог исправить, — зашипела Сонхи, надуваясь от злости, которую так долго сдерживала. — ТЫ МОГ! Ты не хочешь ничего менять, не хочешь и не станешь, даже не задаёшься нужными вопросами. Ты слабак, Хосок, тебе проще сдаться и притвориться дурачком. Ты такой же хренов слабак, как и твой чокнутый отец. Почти копия. Разве что, любишь меня по-хорошему! На этот раз он не смог парировать: отца он не помнил. Или? Почти копия? «Хосоки, Хосоки, какой ты хорошенький, жаль, ты не девочка». В туманной реальности Сонхи продолжала кричать, изрыгая гнев, накинулась в припадке, а он молча принимал удары в грудь, по щекам, и в случившейся суматохе нечаянно отмахнулся от неё сильнее, чем ожидал. Сонхи качнулась назад, но Хосок в последний момент протянул ей руки, она рухнула на него и плакала, плакала, плакала… Пока у него не отсырело плечо. Затем отползла и прислонилась к стене, завязала растрепавшиеся волосы. Кажется, ей стало спокойнее. — Хосоки… Неужели ты правда ничего не помнишь? Ей так хотелось уберечь его, вывести его в свет невинным и радостным. Одуревший от склоки, он сел и ответил нескоро. — Я не понимаю, Сонхи. Вообще не понимаю, что ты хочешь услышать, о чём спрашиваешь. Это сумасшествие какое-то. — Да, сумасшествие... В принципе, он так и говорил. А я не буду влезать со своими истинами, не хочу, чтобы тебе было плохо, — продолжала бормотать Сонхи. — Кстати, знаешь, что? И она раскрыла полы халата, погладила живот. — Я беременна. Но я не буду его рожать. Не хочу. Четвёртая неделя пошла, пора прощаться. Словно в бреду, заваленный лавиной, перекрывающей кислород, Хосок пытался осмыслить её слова, соотнести с картинками, взрывающимися в памяти. Вот с чего эти бушующие гормоны, всполохи. Ладно. Но если у Сонхи никого не было, кроме…. Тогда… — Неужели... Этот Сокджин - отец ребёнка? — Да. Я должна была сразу сказать. Но мы и так здорово друг другу потрепали нервы, — она спрятала лицо в ладонях. — Ложь во спасение такое дерьмо, такое дерьмо-о… Отерев лицо рукой, Хосок на минуту прикрыл глаза. У него болело абсолютно всё, он не заслуживал этих пыток и насилия мозговых и мышечных тканей. Его затошнило. Токсикоз, который не должен ему принадлежать. — А он что сказал? — Что я могу действовать на своё усмотрение, — Сонхи страдальчески скривила рот. — Он женат. Ты только не вскипай. Я это знала. Я просто люблю его и не хочу навязываться. Ребёнок он… чёрт, я не знаю, как это вышло, я вроде принимала таблетки. «Ребёнок. В моём животе? Здесь?». «Почему ты не принимала таблетки, Сонхи?» «Я не хочу. Мама. Мамочка!». Опять. Рубашка приклеилась к спине. Хосок задрожал, понимая, что реальность не в состоянии опрокинуть его на самое дно, ему это казалось, пустоты заполняло пятнами галлюцинаций. Потому что он переутомился от работы, прожёг нервы, недоспал. Пойти бы и отдохнуть. Поговорить бы с Чимином, затихнуть, обняв его. — Хосок, ты в порядке? Сонхи с трудом поднялась и помогла ему встать, хотя должно быть наоборот. Но он её младшенький. И он ни в чём не виноват. Она устала злиться. — Прости меня. Ему казалось, что он застрял в её объятиях, как в заржавелых тисках, из которых не вырваться. — Пообещай мне кое-что, — бессильно выдохнул Хосок. — Повремени пока что с абортом. — Долго не смогу, ты же понимаешь. Максимум - неделю, — отстранившись, Сонхи пожала плечами. — Да и что ты хочешь-то? За меня ты его не выносишь, братишка. — Недели мне хватит. — На что? — На всё, — выпалил он. — Хорошо, если тебе от этого легче. — Я зайду, как смогу. Или позвоню, — бросил он на ходу и вышел. В тот миг, когда он собирался размозжить Сокджину череп, вытащив его хоть из-под земли, в кармане, к великому счастью, зазвонил телефон. Так долго разыскиваемый Чимин дал о себе знать невероятно вовремя. — Хён, ты где? — Я... я у Сонхи. А что? — он всё ещё подумывал пойти в другую от метро сторону, туда, где сможет купить оружие. Голос Чимина растапливал, шаги замедлялись. — Я соскучился. Пожалуйста, давай встретимся? Прямо сейчас. Я хочу тебя увидеть. С неба посыпалась белая крошка, не то первый снег, не то кокаин. Хосок поднял вверх щипавшие от слёз глаза, сморгнул снежинки и улыбнулся. В динамике дышал Чимин, не совсем ровно, взволнованно, того и гляди сорвётся на новые вопросы. — А ты правда соскучился? — Хосок развернулся к указателю. — Убегать не будешь? — Я даже готов тебе в глаза посмотреть, — пошутил Чимин и рассмеялся. На фоне калейдоскопа из дурных событий, его смех звучал, как мелодия ангельской флейты. Если бы он не стал тем, кто наблюдает за Хосоком, если бы однажды он прошёл мимо и не проявил любопытства... Если бы они не были знакомы, возможно, в одном из других зеркальных миров, Хосок уже открывал бы дверь в пропасть.

***

-flashback- В нём всё кричало о том, как ему дурно, но он не признавал и не стал бы. И даже вытянул губы беззаботной улыбкой, встретив Чонгука, которого просил прислать, провожая Тэхёна. Им нужно поговорить. Юнги до последнего не знал, как. Встав в пороге, Чонгук дождался приглашения сесть. — Ты извини, что я тебя так пинаю в последнее время, — он хотел закурить, но Чонгук подоспел с зажигалкой настолько быстро, что от воздушной волны у Юнги колыхнулась чёлка. — Спасибо... Чонгук кивнул и остался стоять. Каждую секунду рядом с ним - проглатывает с лихвой, как дозу. Юнги от этого ещё хуже. — В ногах правды нет, — Юнги сочно затянулся и придвинул ногой табурет, Чонгук расстегнул куртку и опустился, приготовившись слушать. — Дела у меня ни к чёрту. Я бы даже сказал, что совсем. Думаешь, отдавая один долг, ты на клеточку ближе к финишу игры? Нет. Шорох. — Оставь телефон в покое. Раньше, когда этой херни не было, я тебя и так прекрасно понимал. Сомневаешься в моих способностях, что ли? — Юнги состроил смешную гримасу. Его встретила та же детская радостная полуулыбка, лёгкое сияние больших глаз, в которых тут же - избыток тревоги, почти испуга. «Мам, это мой братик?... Какой хорошенький. Чонгуки? Гуки? Я - Юнги». Вспомнил, как трепал его по волосам, тогда ещё совсем мальчишки, вспомнил, как Чонгук впервые взял его за руку, согласившись погулять, как хватался за него, когда к ним подскочили другие дети. — Ты в детстве такой тихоня был, пугливый до чёртиков. Помнишь, как мама нас на Рождество позвала ночью под ёлку заглянуть, а ты в шкаф засвистел? Потом искали тебя всем скопом, ещё бабушка с дедом ночевали... Чонгук улыбнулся и отвёл глаза. Помнит. Всё на свете. — А ещё, как в старших классах, я как-то забивал на уроки, а ты дома болел... Мама с работы вернулась, зонтик забыла вроде, а ты так перепугался, что сонного меня под кроватью прятал, пихал, пихал, а я не помещаюсь, матерюсь на тебя, — Юнги расхохотался. — В итоге она так и не заглянула, а я так и не выспался. Зря я на тебя накричал. Всё, что ты делаешь, Чонгук, всегда ради моего блага. Мне кажется, не каждый родственник способен на такие жертвы ради другого. Поднявшись, Юнги навернул пару кругов по комнатушке, поигрался с жалюзи на окне, там и остался, впервые пробуя набраться храбрости обернуться и не показаться жалким. За ним следовал безотрывный грустный взгляд. Вспомнить есть что. Те дни детства и ранней юности - пожалуй, самые светлые. Кто бы знал, к чему всё придёт. Наверное, в этом великая вселенская ирония: не знать, что будет, но помнить, что было. Чонгук настиг его, обнимая сзади за плечи, накрыл собою и горячо задышал в макушку, он чувствовал нутром, что у хёна на душе копоть. — От тебя что-нибудь утаить реально? — глухо спросил Юнги. Ходить вокруг да около бессмысленно. — Чонгук, если со мной что-нибудь случится, я прошу тебя только об одном - позаботься о Тэхёне так же, как ты заботишься обо мне. Разволновавшись, Чонгук удивленно вскинул брови, осторожно развернул Юнги к себе. Руки его задрожали. — Ты не должен задавать лишних вопросов, просто делай, что говорю. Мне виднее, я старший. Но Чонгук продолжал сверлить его взглядом, требующим маломальских объяснений. Тогда Юнги сделал глубокий вдох и успокоил его иначе, приблизился вплотную и притянул за шею, зажёг татуировку и позволил себя обнимать. Солёный, вязкий поцелуй, длительный и трепетный, когда проба губ и вдруг - отрыв, садистски жестокий и пьяняще мягкий одновременно. Всё, что мог отдать ему Юнги, всё, что мог для него сберечь. Но ему не очень хотелось, а Чонгук жаждал, стеснительно поглаживая напряженную спину, наливаясь возбуждением. Как же он тосковал по его нежности, грезил по улыбающимся глазам и привычно язвительным ухмылкам. Он бы расцеловал его от макушки до пят, если бы получил разрешение. Юнги заалел, разгорячился и оторвался, обрывая остаточные причмокивания тишиной вздоха. — Иди, Чонгук, — он облизывал губы и прятал глаза, упёрся в него ладонями. — Пожалуйста, иди. Столько недоумения, всполохов в глотке, надломленных словесных конструкций, увязших в связках. Зачем накормил надеждой, зачем снова поманил и бросил? Не способный смириться, Чонгук съехал на колени и прижался к нему, горячо дыша в живот, он замотал головой, замычал, выражая протест и желание остаться рядом, в качестве ли брата, сына, друга или пса - не так уж и важно. У Юнги не хватало сил отпихивать его, и глупые попытки избавиться от хватки привели к подрыву комьев в глотке, голос его предательски дрогнул, пальцы впились в братские плечи. Он упал к нему, сев на колени наравне, обхватил голову. — Чонгук, — и быстрый читающий взгляд, — Чонгук, послушай... Гуки... Я не говорю, что мне угрожает большая опасность. Но, понимаешь, иногда лучше оставаться начеку. Какой Тэхён? Какая опасность? Чонгук не согласен, отмахивается, тянет к себе Юнги, не допуская и мысли, что им предстоит расстаться. Другой бы взывал, кричал, плакал, а Чонгук молча и нежно призывал к разуму. По-другому не умел. Пока не перегорело. Он пытался поймать губы Юнги ещё и ещё, а тот отталкивал и напоролся на сопротивление. Чонгук применил силу, повалил его на пол и вписался в губы, прикусил шею и рванул с него рубашку, полыхнул ладонью по бедру... Поднявшись, понял, что обезумел: брат, побелев, зажался, зажмурился. Ему неприятно, ему нехорошо. Объятый страхом, Чонгук откатился. Юнги ощутил его поцелуй в запястье, открыл глаза. Чонгук замер в низком поклоне. Так он обычно просил прощения, если творил что-то запредельное. — Я не злюсь, Гуки, — присев, Юнги погладил его по макушке. — Как бы я хотел, чтобы ты не был моим братом, как бы я хотел наплевать на эти блядские принципы, а потом встретить тебя раньше, чем его. Тэхёна. — Я люблю его, — коротко выдохнул Юнги, как приговор. И он бы не позволил сантиментам разрывать себе пасть, если бы не знал, какой они имеют ядовитый привкус. Наверное, Чонгук научился собираться из разбитых кусочков в целое за считанные секунды ещё там, на ринге. Этот бой ему никогда не выиграть. Вышел он быстрее, чем решился войти. Юнги завалился на бок и скрутился в жалкий зародыш, подумав, что было бы неплохо повидаться и с родителями. -end of flashback-

***

Юнги отверг встречу сегодня вечером, написав, что будет занят. Плюнув на предостережения, Тэхён выбрался из офиса на улицу чёрным ходом и живо направился к Юнги, держа перед носом навигатор. Вот увидит его и перестанет переживать попусту, засунет все эти глупые кошмары и предчувствия куда подальше, найдёт утешение. На подходе к дому Тэхён замедлил шаг, глянул в сторону парковки, вздрогнул, ступив на заледенелую корку лужицы. Эти несносно долгие минуты, когда абсолютно всё стихает, уступая место одной радиоволне со стуком собственного сердца. Посреди тишины бахнул выстрел. Тэхён, будто сослепу, закрутился. Наконец, повернулся на звук, заметил мелькающие тени за окном. Стекло в тот мир, где Тэхён нашёл приют. Он пошатнулся. Ещё несколько хлопков и вспышек, точно взлетевших под колпаком бенгальских огней. С крыши рванули перепуганные птахи. У Тэхёна в груди рвануло вниз, так больно, что он едва устоял на ногах. Налитые свинцом, те всё равно пытались сдвинуться и взбежать по лестнице. Тэхён совершенно не думал, что делает, опрометью бросаясь в пекло. Неожиданно резко его перехватило кольцо тренированных рук, его оттащили и пихнули за угол, прижали к стене, зажав рот ладонью. Чонгук. Точно такое же встревоженно-опечаленное лицо и мокрые веки подсказали Тэхёну, что они в одной лодке, накрытые одним колючим покрывалом. Он кусал Чонгука, отпихивал, закричал и заплакал навзрыд, истерически и гневно, испуганно и отчаянно, порываясь к Юнги, защитить его, спасти, помиловать... Чонгук боролся с ним и одерживал верх, желая успокоить, и даже намеревался ударить, но вместо этого скрутил запястья и болезненно выдавил: — Тэ…ён… Голос Чонгука. Голос. Настороженный и дрожащий, пропускающий согласные, мычание только что родившегося ягнёнка. Тэхён ошалело уставился на него, затаив застрявший в глотке вой. — Тэ..ён… — слова давались ему трудно. — Ос..у..шай.. ме-ня… — Что? Что?... — по щекам его катились слёзы, щипали глаза, вынуждая щуриться. — Ты мне… о..ещал.. ..юбое же-ла-ние. — Что ты такое говоришь?! — Тэхён указал в сторону, попробовал оттолкнуться, но не смог. — Нам нужно туда, нужно вызвать полицию! Там Юнги, понимаешь?! В него стреляли, чёрт возьми! Отпусти меня! Мы должны ему помочь! МЫ ДОЛЖНЫ! Чонгук стиснул зубы и, вкатив пощёчину, мощно встряхнул его, вынуждая сосредоточиться. — Опасно! Поздно! Ос-та-вайся... со мной… Пожа-алуйста. Хён… хён про-сил. По-за-бо…иться о… Заметив движение нападавших, он прижал к себе доверенное любимым братом тепло, начавшее дрожать, обмер. Растерявшись, Тэхён смял капюшон его куртки и услышал, как хлопают двери чужой машины, а затем она уезжает прочь со двора. С места преступления? Размыто и отдалённо, словно чужими глазами, Тэ видел, как Чонгук наскоро взбежал наверх. Тэхён остался, скованный ужасом. Чонгук же звонил в спецслужбы и пихал Тэхёну трубку, веля говорить. Что он говорил, каким образом - неизвестно. Потом он слышал вой полицейской сирены и душещипательный крик Скорой помощи, находил обрывочные кадры: перелив света мигалок, звенящие ступеньки лестницы, проехавшая каталка, накрытая чёрной плёнкой, его крики (или не его), чьи-то незнакомые физиономии, мокрые щёки Чонгука, натягивающийся ремень в их машине, несколько минут или вечностей, пока он сидел, прижавшись лбом к рулю и страшно беззвучно страдая. — Не домой, Чонгук. Едем в участок. Нас вызывали, в конце концов. Он посмотрел почти спокойно, но горько. Повиновался. Тронулись. Тэхён окаменел, глядя на плывущие ночные огни. Что-то завязывалось под грудью, кроме неверия в происходящее. Покрывало становилось саваном. И он видел белое тело, белее, чем оно есть на самом деле, видел кровоподтёки, палёные рваные края огнестрельных ран... Он всё-таки видел или выдумал? Скоро узнает. Ему было всё равно, что там - завтра. Такой сосущей пустоты в желудке, под кожей, под каждой пластиной кости, он никогда не испытывал. Несуразной и бестолковой казалась прожитая жизнь, заполученные блага, сотворённые деяния. Тэхён поверить не мог, что Юнги до того погряз в долгах, что поплатился собой… Что эти его срывы и мрачное настроение, долгие объятия и жалеющие взгляды: предсмертная агония. А ведь как следует они так и не попрощались. Всхлипнув, Тэхён словно подтянул на удочке страх, засевший в глубине глотки, согнулся в три погибели, ковыряя пальцами ноющее сердце. Пришлось останавливаться и вычищать желудок. Пока его выворачивало, Чонгук стоически переносил боль и находился рядом, а потом помог отереть рот, достал сигареты и щёлкнул зажигалкой. Полыхнуло далеко не с первого раза. Пребывая в полном безмолвии, они курили и смотрели, как размазываются красно-белые пятна наверху эстакады. Откинув бычок, Тэхён уронил голову Чонгуку на плечо. Так хотелось умереть. Не просто как-то, а вслед за Юнги, просто закрыв глаза. Тэхён был уверен, что Юнги у него отняли. Кто-то и зачем-то, вероломно и внезапно. И первым, попадавшим в список заинтересованных, становился отец. Ему никогда не нравилось окружение сына. Тэхён чувствовал, что теперь только ненависть может стать поводом для пробуждения по утрам. Чонгук не чувствовал ничего. Он всё ещё не верил.