Не без греха

Пропасть поселилась в них, между ними и повсюду, она всасывала в себя всё, что они пытались спрятать и захватывала одноэтажный домик недалеко от воды. Соли хватало и без моря. Юнги много курил, ещё больше молчал, а потом, возвращаясь с работы - пил, иногда не выходил из дому по нескольку дней. Тэхён натягивал вуаль смирения, но внутри у него тоже скопилась боль, что пластилиновая, потом обрастала коркой. Правда, запить он её не сумел. Когда Юнги надирался в стельку, он брал его, а если Тэхён не хотел, то брал силой, изуверствуя безжалостно. Тэхён не выходил на улицу, боясь показаться разукрашенным и тем самым навести подозрения на Юнги. Когда он защищался, Юнги тоже светил синяками, но, конечно, Тэхён не мог отвечать серьёзно. Он слился в созависимости, слился с ним в безумии. Ему тоже хотелось наказать себя за то, что любыми способами не остановил Чонгука, за то, что не пробовал спасать Юнги, когда ещё имело смысл, за убийство. Но сложнее всего Тэхёну давалась громадная стена холода, пробиться через которую сделалось невозможным. Он всё ещё верил в то, что у них любовь, что у Юнги временное помутнение рассудка, вызванное утратой близкого. Потом разочаровался и впал в депрессию. Прежней теплоты не возвращалось, она стеклянной ватой копилась над потолком и резала при каждом открытии век, при закрытии их. Однажды Тэхён не выдержал и рассказал, как у них было. Там, с Чонгуком. Там, без Юнги и его ведома. Желал найти отклик, а нашёл новые побои. — Вы… что? — Юнги отставил бутылку и поднялся. — Мы переспали. Тогда Тэхёну впервые влетело так, что он пересёк в полёте комнату и кубарем снёс со столика вазу, порезался. — Я ненавижу себя за то, что живу, — Юнги терзал его и шипел. — За всё, чего я не сделал. От жалости к себе подташнивало. От трусости и неумения справиться со шквалом эмоций. Как бы сильно ни болели собственные синяки, Тэхён сочувствовал и целовал сбитые костяшки, бледные сухожилия. Иной раз он покупал выпивку, иной раз он разливал в стаканы спиртное или тащил порошок у знакомого бармена и тоже забывался ненадолго. Они стремились вернуться в купель, где приятно и хорошо, а залезали в котёл с маслом. После таких ночей очень хотелось свинца. Юнги оставался последним его оплотом, деваться больше некуда, не с кем и никогда. Пыточная камера - вот что стал представлять их дом. И многодневная профилактическая смерть, прописанная рецептом ежедневно. Когда Юнги отряхивался и трезвел, приходя в себя, он любил Тэхёна безусловно, и тот растекался в надежде, тепле, он радостно принимал его и признавался, желал поверить так же, как однажды поверил в него сам Юнги. Иногда они говорили о Чонгуке, как о самом лучшем, что было в их жизни. Потом переглядывались и целовались, нащупывая ещё кое-что ценное. Если оно ещё живое, пусть и раненое. Всё это походило на развитие отношений хронических, а в конце концов, разбитых и добивающих судьбы вручную. Позже просветы случались всё чаще, и Юнги отрывал опьянелые глаза от мысков ботинок, чтобы смотреть в небо с молочно-белыми облаками. Зелёное-зелёное лето. Тёплое и прекрасное лето в феврале. Он в сказке, дарованной дорогой ценой. И у него всё ещё есть Тэхён. Притупившаяся боль прошла метаморфозу, выполоскав их обоих. Юнги окончательно прозрел, заметив, что Тэхён рефлекторно закрывается руками, когда он едва лишь хочет погладить его по голове. В один из вечеров Юнги осознался в реальности, очнулся. Он остановился, чтобы оглядеться вокруг. Со стороны улицы отчётливо слышался прибой. Тут же - пыльный бардак, фиолетово -жёлтые пятна на смуглой коже Тэхёна, стекло бутылок. И чудовище, царапающее свою грудную клетку. Чудовище сгнившее и охрипшее от избытков табака. Юнги опустился перед Тэхёном на колени и ритуально долго целовал руки, вымаливая прощение, он увидел, что на его щеке тоже есть шрам, он увидел, что на его сердце их ещё больше. Высидев примирение, совместными усилиями они прибрались и опустились на ковёр, где держались за руки и долго говорили, словно встретившись заново после многолетней разлуки. Юнги оцепенел, он так и не спросил. — Какой у него был голос? — он посмотрел на Тэхёна с надеждой. — У Чонгука? Тэхён приосанился и потянулся за телефоном. Экран разбит стараниями Юнги, но это не страшно. Там оставалось кое-что важное, нерушимое и целое. Тэ подсоединил наушники и протянул. — Вот, посмотри. На экране темнота, что-то зашевелилось. Потом возник… Юнги закусил губу. Возник Чонгук. Он сидел на полу и сурово копался в бумажках. Голос Тэхёна: «Чо-он Чо-онгук. Человек-скала. Дункан Маклауд. И наш лучший бариста. Сделай кофе, а». Камера отодвинулась влево, в кадр попал Чимин, показал язык. Тряска. Фокус. Приближение. Чонгук наконец отвлёкся и поднял глаза, зажёгся его чистый и твёрдый взгляд. Юнги опустил дрожащую руку, веки его покраснели. «Ким Тэхён. Главная заноза в моей заднице. Сам сделай. Зачем ты снимаешь?». Всхлипнув, Юнги тут же улыбнулся. Таким он и представлял его в общении, похожим, чёрт возьми, на себя. Он им так гордится. И этим мягким голосом, проникающим в самое сердце. «Затем, чтобы на память», — отвечал тем временем Тэхён. «Можно подумать, ты будешь это пересматривать». «За этим люди и придумали камеры», — ввернул Чимин. «Вот именно», — поддержал Тэхён. Чонгук закатил глаза и поднялся, прошёл на кухню. Тэхён - следом. «Я спокойно хочу сделать кофе», — поставив три чашки, сообщил Чонгук. «Нет. Чон Чонгук, поделитесь с общественностью секретом вашей амброзии», — не отставал Тэ. «Дурила ты, секретами не делятся с общественностью, — Чонгук улыбнулся и смешно поморщил нос, взял банку растворимого кофе и посерьёзнел. — Фишка в пропорциях. Ложка кофе, кипяток. Юнги хён всегда пил только так…» Отмотать. «Юнги хён всегда пил только так». Отмотать. Вслушаться. «…кофе, кипяток. Юнги хён…» «…хён». Невыносимо. На трещины экрана закапали слёзы. Содрогаясь, Юнги отложил телефон и закрыл лицо руками, он мучительно долго всхлипывал, пока Тэхён не подтянулся, чтобы обнять. Тэхён целовал Юнги, как ребёнка, Юнги обнимал его и прощал, прощал, прощал... Всех.

***

Чимин приходил к осмыслению некоторых вещей постепенно. Например, к тому, что начатое - не всегда хорошо завершать и наоборот, что маленькое легко превращается в большое, и что никогда не узнаешь, как тебе аукнется тот или иной поступок, порыв, даже маленькая ничтожная мысль или пророненное нечаянно слово. У одной и той же ситуации оттенков больше, чем кажется, а узнать мысли другого человека достоверно - не способен никто. В этом и прелесть, и наказание. Мы всегда хотим винить некую «третью силу», убегая от себя и откидывая к тому, что больше всего ненавидим - к неволе и зависимости от обстоятельств. Чимин вовремя понял: если не он - никто другой. И взял за принцип. В конце августа Сонхи родила дочь и, назвав её Тэён, отписала опеку на брата, как и оговаривалось заранее. Сама Сонхи решила уехать подальше от этих мест, сказав на прощание, что климат северных фьордов Европы подходит ей лучше всего. Впрочем, Чимин заподозрил, что интерес этот вызван новым другом, в компании которого она и отправилась восвояси. Он пожелал ей удачи. Хосок успешно оканчивал курсы и готовил выступление для аттестации, он всё-таки согласился принять предложение Чимина стать хореографом. И, разрываясь между работой и учёбой, часто оставлял малышку у родителей Чимина, где ни они, ни, признаться, сам рыжий, души в ней не чаяли. Бывало, что Хосок возвращался и заставал Чимина спящим на кровати рядом с Тэён. И это так просто, так хрупко и одновременно сильно, что слёзы подступали к глазам. Умилению Хосока не было пределов, он бесшумно укладывался рядом с Чимином и, обняв за талию, а заодно захватив и малышку, засыпал. Ему давно в голову пришла эта идея, он озвучил, а Чимин едва не уронил присыпку. — В смысле? — В прямом. Будем растить её вместе. Один опекун хорошо, а два - лучше. — Не-не, спасибо, мне пока рано, — испуганно запричитал Чим. — Мне диплом надо дописывать. — Одно другому не мешает, — промурлыкал Хосок ему на ухо, а потом показал смешную рожицу Тэён. Та засмеялась. — Дядя у тебя дурачок, Тэён, — посочувствовал Чимин и отогнал его ползунками. Чимин же серьёзно размышлял над вопросами долга и ответственности. Ему хотелось помогать Хосоку, но он понятия не имел, справится ли. Что могло быть труднее, нежели воспитание ребёнка? Чужого ребёнка. И пока он дулся на Хосока за предложение, на себя за нерешительность, само решение росло не по дням, а по часам. Да, за время перемен и встрясок он немало повзрослел, конечно, но всё ещё оставался в чём-то ранимым и маленьким. Да и Хосок точно такой же. Когда они начинают о чём-то совместно ныть и жаловаться, кто-нибудь берёт на себя роль «задвижки» и возвращает к тому, что мужчины трудностей не избегают. Однако, Хосок оказался совсем не дурачком, обхаживая Чимина с осторожностью и давая ему свободу в личном пространстве. Никакого давления. Уже спустя несколько месяцев Чимин, возмужав, подписывал бумаги об опекунстве. Вложив накопления в съём отдельной квартиры, они потихоньку переехали. Чимин блестяще окончил университет и устроился на работу, Хосок преподавал танцы. Мама Чимина с удовольствием сидела с Тэён, а папа помогал делать ремонт. На выходных они обязательно ужинали вместе. Именно так себе и представлял Хосок правильную семью, именно такого окружения ему и не хватало. Из таинственной организации, к счастью, Чимина не беспокоили. Правда, гуляя с Тэён на детской площадке, он несколько раз замечал человека неподалёку, похожего на Сокджина. Подойти не осмеливался. Возможно, что и тому, наконец, судьба дала в чём-то оплеуху, а привычное планирование показало сбой и фигу. Чимин вполне предполагал, что он лгал Сонхи и женат не был, что он упустил и её, и возможность растить дочь. Сокджин, так или иначе, останется для всех разным и ни для кого - понятым. Для Юнги, который доверил ему проблему - спасителем наполовину, для Тэхёна - губителем, из-за которого они лишились Чонгука. На самом деле, Юнги не сказал Сокджину о самом большом долге, боясь, что такая сумма вкупе с остальной - не по карману даже мистеру Зет, а потом станется ему и дополнительными оковами. Иными словами, Юнги понадеялся на лучший исход, на везение, которое столь часто подводило. Но там, где мы строим дамбу с наибольшим усердием, особая вероятность и её полного разрушения. Были, есть и будут вещи, события и люди, не поддающиеся контролю и объяснению, были, есть и будут чувства, не истлевающие поколение за поколением. Когда Тэён исполнилось полтора года, она высмотрела умнющими глазами своих «родителей», щипнула их за уши и выдохнула: «Мама» и «Папа». — И кто из нас кто? — спросил Чимин. — Я папа? — Мечтай, — Хосок пихнул его в бок. Тэён расплылась в улыбке и зарумянилась. «Гадайте сами», — подсказала она взглядом. Гадать не стали, притянули её в объятия и зацеловали. Предложи кто-нибудь Чимину вернуться в машине времени в тот день, когда Тэхён так открыто его унизил, и Чимин бы, честно, ничего не менял. Не уйди он с занятий пораньше, не встретил бы Хосока, не пойди за ним следом, не решился бы ни на что другое… Вот оно и закрутилось, превращаясь в слепок пути уникального и неповторимого. В какой-то степени, благодаря влиянию друг на друга, они и пришли к тому, что имеют, пусть и лишений познали в достатке. О том, что Тэхён объявлен в розыск, Чимин тоже знал и верил - с его другом всё хорошо, и когда-нибудь он даст о себе знать. Что бы там ни случилось, он предпочитал оставаться на его стороне, ведь знал, что кошмарам предшествовало нелёгкое признание и растерзание обществом. Чимин также тягостно переживал и смерть Чонгука, о которой услышал от Хосока, посмотревшего поздний выпуск каких-то криминальных хроник. Они навестили его родителей и, выразив соболезнования, посетили колумбарий. Войдя в залу, Чимин подошёл к застеклённому шкафчику, выискивая нужное имя и, найдя, зажал рот руками. Свежие цветы возлежали у двух урн. «Чон Чонгук» и рядом «Мин Юнги». Невообразимо и совершенно неправильно, но хотя бы здесь они были вдвоём, фантомно рядом. В рамках фотографии их детства, их запечатлённые улыбки. И чем дольше Чимин смотрел, тем больнее ему становилось. Прильнув к погрустневшему Хосоку, он замочил ему плечо. Потом Чимин приходил сюда каждые две недели, принося букет белых лилий, и надеялся, что теперь Чонгуку видно весь мир и далеко за его пределами. Он не был уверен, что всё, за что они боролись, предварительно сломив под корень, наконец, сделало их сильнее.

***

Возможно, та чистая жизнь - была единственной ценой, что заставили заплатить Юнги. По крайней мере, больше никто не пытался их достать. Пару раз Юнги порывался выйти из укрытия с планами мести, но Тэхён выступал против. С них хватит. Они слишком много о себе мнили, слишком устали. Осенью Тэхён осилил английский, сдав экзамен, и смог помогать Юнги с работой, обрабатывая фотографии в фотошопе и занимаясь их рассылкой. Их тандем действовал слаженно. Тэхён посещал воскресные служения в католическом храме и, хотя вера его не укрепилась, в тишине, пропахшей ладаном, становилось много спокойнее. Иногда он говорил с собою и просил у себя же: не гневаться за прошлое, не страдать и не пытаться замолить содеянное, он хотел вынести страдания, выкипеть в них. Они прожили душа в душу ещё полгода и к следующей весне накопили на машину. Юнги получил права, Тэхён - следом. Им довелось жить в чудесной стране, но под чужими именами. И только дома смывались красочные наслоения, и оставалось что-то исключительно своё, без карнавальных прикрас, затихшее навеки, в поцелуях и объятиях, не рассчитанных ни на кого больше. Возможно, Юнги шёл к этому с самого начала, но не решался. Тэхён оказался дома чуть раньше, отпросившись из-за невыносимой головной боли. Юнги, который весь день не отвечал на звонки, отсутствовал вовсе. Тэхён зачем-то обошёл весь дом, двор и увидел приоткрытую дверцу сарая, где прежние хозяева когда-то держали лошадей. «Мёртвое должно быть мертво». Тэхён не думал об этом. Он вбежал туда, одуревая от ужаса. Однако… Сгорбившись, Юнги сидел на табурете под заунывно качающейся петлей и с прищуром смотрел, как в открытом большом окне догорает закат. Курил. Увидев его, Тэхён громко вздохнул. Затем перевёл взгляд на потолок, покрылся мурашками и, подойдя, бессильно опустился на настил сена, уложил голову ему на колени. — Что ты собирался сделать, Юнги? — Умереть по-настоящему, — он спустился к нему и протянул сигарету, делясь вкусами. — Прости. Тэхён затянулся. Докурив, отшвырнул бычок в старую банку из-под краски и прильнул головой к плечу Юнги. Тот приобнял его. Они сидели, тупо уставившись в никуда, в небо, переходившее в синеву сумерек. Ветер продолжал качать петлю. Им обоим всего-навсего хотелось по-настоящему жить.

-The End-