Сирота двугорская

      Выйдя из автобуса в Двугорском, девушка помахала ожидавшему её возле остановки Никите, которому позвонила, как только купила обратный билет.       – Что-то ты быстро, Аннушка. Мы с тёть Варей тебя раньше ужина не ждали.       – Так получилось, Никита, – беззаботно пожала плечами путешественница. – Не вышло у нас с подружкой ни по магазинам пройтись, ни пообедать. У неё появились дела. Так что я голодная – страшно!       Подсадив девушку в джип, Никита тронул с места и поделился новостями:       – Владимир Иваныч звонил. Сказал, что уезжают они с замом в командировку. На целых четыре дня.       Аню будто кто-то резко ударил под дых. Четыре дня она не увидит Владимира… А что, может, это и к лучшему! Тихонько погладив через пакет коробочку со своей шифоново-кружевной обновкой, она улыбнулась Никите.       Водитель гнал автомобиль к выезду из посёлка, размышляя, как же поступить: любимая девушка голодна, а ему жжёт сердце спрятанный во внутренний карман пиджака футляр с колечком и требует немедленных действий. С другой стороны, четыре дня хозяина не будет дома, некому очаровывать его красавицу. Опять же, перед смертью не надышишься, сил нет оттягивать момент признания.       Будто бы сам лес подсказал Никите, что решительный момент настал: под колёса автомобиля выскочила шустрая лисица с роскошным хвостом. Водитель резко дал по тормозам. Едва не ударившись о переднюю панель, Анна вскрикнула.       – Прости, Аннушка. Жалко такую красавицу калечить.       – Я понимаю, Никита, – кивнула девушка.       Лисица, прежде чем скрыться в зарослях на другой стороне дороги, кинула на пассажиров удивительно умный пристальный взгляд, взмахнула хвостом – и даже травы на обочине не всколыхнулись, а хищница скрылась прочь.       – Аннушка… Аня.       – Что, Никита? – открытый, мягкий взгляд бездонных глаз заставил биться чаще и без того волнующееся сердце.       – Мы с тобой знакомы совсем недавно, я понимаю. Наверное, для тебя будет неожиданно то, что я хочу сказать…       Дыхание девушки перехватило, стало не хватать воздуха. Изо всех сил она стиснула тесёмки фирменного пакета «Будуара», упавшего ей обратно на колени с бардачка при резком торможении. Пакета, в котором лежал откровенный наряд, предназначенный порадовать взор совсем другого мужчины, когда она… Нет, только не сейчас, Никита, не надо! Не говори ничего!       Но влюблённый не замечал молящего взгляда Анны, опустив глаза в свои колени и пытаясь подобрать самые красивые слова для важнейшего в жизни признания.       – С самого первого момента, как увидел тебя, я покой потерял. Я сразу понял, что всю жизнь ждал встречи с тобой…       Подняв глаза, парень увидел, что любимая плачет. Устремив взгляд вперёд, на уходящую за поворот дорогу, Аня молча глотала слёзы.       – Прости меня, Аннушка, я напугал тебя?       – Нет, нет, Никита, не в том дело, – покачала головой девушка.       Тем временем парень достал коробку с кольцом и нерешительно держал в руке, не зная, открыть самому или просто отдать возлюбленной.       – Аннушка, я вот… даже… Посмотри.       Поглядев на молодого человека, Аня обеими ладошками обхватила огромную ручищу с маленьким бархатным футляром.       – Я не сомневаюсь, Никита, что оно очень красивое. Самое красивое на свете.       – Но ты меня не любишь, – утвердительно произнёс поникший влюблённый.       – Дело даже не в этом, – прошептала Анна, опуская печальный взгляд. – Я…       – Ты любишь его, – убитым голосом озвучил Никита догадку, что погасила для него все краски окружающего дня.       Кивнув, девушка попыталась поймать померкший взгляд водителя:       – Никита, ты очень хороший, ты замечательный! Любая девушка мечтала бы о таком муже, как ты, поверь. И я была бы рада стать счастливой рядом с тобой, но… Сердцу ж не прикажешь, сам понимаешь.       – Аннушка! – предпринял Никита последнюю отчаянную попытку. – Но он же бросит тебя, поиграет тобой и бросит! А я тебя до самой смерти любить буду!       – Знаю, Никитушка, всё знаю, – кивнула девушка. – И про него знаю, и тебе верю. Но за короткую вспышку счастья рядом с ним я на всё готова, понимаешь?       – А что же потом, Аннушка?       – Потом? Потом, Никита, будет уже потом. Ни о чём не могу сейчас думать и ни о ком. Каждую минуту только он в голове. Прости, прости меня, Никита. Прости, если можешь. Но вытравить его из своей души я уже не могу.       – Тогда я просто подожду, – упрямо настаивал Никита.       Аня схватилась за вспыхнувшие щёки.       – Что ты такое говоришь, Никита! Как можно! Я же не переходящий вымпел, в конце концов… Господи, даже не смей помыслить о таком, слышишь! Ты же не холоп подневольный, ей-богу, чтоб за барином порченых девок подбирать!       Никита схватил Аню за плечо, резко встряхнул.       – Не смей так о себе говорить! Слышишь! Ты самая… Ты сама не знаешь, какая ты… чудесная.       – Прости меня, Никита, прости, пожалуйста. Я не хотела тебя обижать. Убери кольцо. Оно тебе обязательно пригодится, я уверена. Только ты немножко подожди. Ты обязательно будешь счастлив. Поверь, очень-очень. Я тебе этого от всего сердца желаю.       – Спасибо, Аннушка. И… прости меня.       – И ты прости. Поедем, пожалуйста.       – Конечно, Аннушка.       Мягко тронув с места, Никита повёз чужую возлюбленную в дом властителя её души.       Вечером, после серьёзной нервотрёпки в высоких московских кабинетах Владимир с Николаем Павловичем сидели в лобби-баре гостиницы.       – Дорогой мой начальник, – обычным своим слегка покровительственным тоном говорил пожилой зам, – позволь на правах старейшего сотрудника банка задать тебе личный вопрос.       – Конечно, Николай Павлович, – кивнул Корф и сделал глоток виски из широкого стакана толстого стекла, на четыре пятых заполненного кубиками льда.       – Что с тобой происходит последнее время?       Сделав неопределённый жест рукой, Владимир посмотрел во внимательные, цепкие водянисто-голубые глаза зама.       – О чём вы?       – Теряешь хватку, Владимир. Писарева можно было дожать. Можно! – суровый перст аристократической руки вперился почти в грудь Корфа. – Ты совершенно ничего не возразил ему по существу, отделавшись общими фразами. Так и лицензии лишиться недолго. Ты ведь понимаешь, что этот Писарев – тот ещё жук.       – Понимаю, – коротко бросил Корф, рассматривая ледышки.       – Так почему тогда промолчал? Этот молодой упырёныш пустит на дно дело всей жизни твоего отца, оставит без корки хлеба тебя, мою семью, Сашу Репнина, а ты так и будешь ему комплименты расточать?       Немного помолчав, Владимир тяжко вздохнул, покрутил за верхнюю кромку стакан на столе.       – Я соберусь к завтрашнему дню, обещаю. Просто голова не тем занята.       – И чем же занята голова директора банка, приехавшего в столицу улаживать спорные моменты по заключению высочайшей проверки? – тонкая бровь на породистом лице недоумённо приподнялась на несколько миллиметров.       – Влюбился я, Николай Палыч, – Корф редко позволял себе коверкать отчества совладельцев, уважая их причастность к делу основания банка и многолетнюю дружбу с отцом.       Ни один мускул не дрогнул на лице Романова.       – В который раз на этой неделе?       – В первый. В жизни.       Сказано это было с такой твёрдостью, граничащей почти с отчаянием, что заместитель поверил своему молодому боссу безоговорочно.       – Поздравляю. Добро пожаловать на наш берег, Владимир.       – Не с чем, – передёрнул Корф плечами. – Не взаимно.       – Она любит другого?       – Не знаю. Но пока мы тут по московским кабинетам ходим, он ей там, наверное, предложение делает.       – Лихо, – кивнул зам. – А его она любит?       – Не знаю.       – Что-то не складывается у меня картина, Владимир. Ты её любишь точно, а вот она, возможно, не любит совсем. Так?       – Возможно, – кивнул Владимир. Романова всегда отличала способность мыслить чётко в любом вопросе.       – А почему тогда предложение ей делает он, а не ты?       Посмотрев на своего зама долгим задумчивым взглядом, Владимир вдруг задал ему неожиданный вопрос:       – Николай Павлович, а как вы сделали предложение Шарлотте Вильгельмовне?       На лице Романова возникла снисходительно-мечтательная улыбка.       – О-о-о, дражайший мой начальник, это невероятная по нынешним временам история. Ведь в наше время не было интернета, скайпа, да и век мобильных телефонов только зарождался. Немецкого я тогда почти не знал, так что мы писали друг другу письма.       – Письма?       – Да, да, уважаемый мой начальник, самые обычные для того времени письма. Шариковой ручкой по бумаге, – Романов сделал характерный жест кистью, будто что-то пишет в воздухе. – Она писала мне по-немецки, я ей – по-русски, а потом друзья переводили нам сии эпистолярии. Так что и в любви признавался, и предложение Шарлотте я делал письменно, на совершенно чужом ей тогда языке. Вот так, молодой человек. И это ничуть не помешало нам счастливо прожить друг с другом больше двадцати лет и вырастить прекрасных детей. Впрочем, как и всякий родитель, в этом вопросе я могу быть пристрастен.       – Спасибо, Николай Павлович, – Владимир поднялся из-за столика, намереваясь отправиться в номер и попробовать доверить свои чувства бумаге.       – Не за что, босс, – царственный кивок, полностью оправдывающий фамилию зама, милостиво благословляющий молодого собеседника на эпистолярные подвиги и задумчивая улыбка догадавшегося о его намерениях Николая Павловича подытожили внезапную беседу «о сугубо личном».