Часть 1
22 августа 2016 г., 12:37
Он увидел ее на рассвете, когда солнце яркими, но еще несмелыми, робкими лучами накрывало неподвижный сонный город. Лето только начиналось, оно еще не спешило вступать в свои права, позволяя весне последний раз блеснуть перед миром во всем своем великолепии. Однако воздух постепенно становился теплее, жарче, небо казалось таким ярким, что слепило глаза, даже если солнце было скрыто редкими белоснежными облаками. Природа с каждым днем расцветала, и все вокруг по-детски радостно и наивно встречало первые неловкие шаги лета, не подозревающего еще о своей неоспоримой значимости.
Как и она... Такая юная и пока еще так искренне любящая жизнь. Не знающая о капризах и жестоких шутках судьбы, поджидающих за очередным поворотом, эта девушка смеялась громко, безудержно и искренне. В самом звуке ее голоса была бурлящая энергия, не угасающая искра жизни, горящая нестерпимо ярко и согревающая своим радостным сиянием.
Для Кагамине Лена она стала светом. Его личным маленьким солнышком, разгоняющим любые тучи, и этого было достаточно для полного помешательства.
Можно, конечно, назвать его чувство любовью. Можно, но он был бы с этим не согласен. Ему казалось, что этого обычного, истасканного слова недостаточно – просто не может быть достаточно – чтобы выразить все те эмоции, которые ему приходилось испытывать при одном лишь мимолетном взгляде на нее. Он чувствовал себя слепцом, который вдруг прозрел и сразу же, без подготовки, взглянул на яркое летнее солнце. Или же мог сравнить себя с человеком, блуждающим по бескрайней пустыне бессчетное количество дней и наткнувшимся вдруг на живительный источник воды. Множество еще слов он подобрал бы, с целью описать происходящее с его сердцем, но и половины, наверное, не посмел бы произнести вслух...
Это была эйфория. Почти болезненная, но от этого словно приносящая еще большее наслаждение, дарующая неземное счастье.
Невесомое чувство, такое легкое, но в то же время довлеющее надо всем остальным, вытесняющее любые другие эмоции, заполняющее до краев... Так же, как в тот день поднимающееся из-за горизонта солнце, которое заполняло яркими красноватыми отсветами небо. Кагамине Лен молча смотрел на разгорающийся рассвет и не думал, в сущности, ни о чем серьезном, позволяя себе расслабиться и просто любоваться восхитительным зрелищем. Каждая краска, каждый оттенок цвета запечатлевался в его памяти, готовясь стать очередным мазком, нанесенным на почти готовую картину. Этот пейзаж парень писал уже вторую неделю, мечтая закончить свою работу и, одновременно, боясь финального штриха, когда придется отложить кисть и принять неизбежное решение оставить все, как есть. Признать картину завершенной все равно необходимо, но Лен предпочел бы работать над ней вечность, если бы не бесконечный поток новых идей, захватывающих его разум, стоило ему расслабиться хоть на минуту. Ни одно из собственных творений он сам не мог бы счесть готовым, однако так и не научился противиться жажде начать нечто новое, поэтому уже примирился с непостоянством своей музы, которая легкомысленной бабочкой порхала от одного сюжета к другому.
Кагамине привык к такому образу жизни. Ни на чем он не останавливал свой взгляд надолго, перелетая мыслями со старого на новое, не допуская никакие чувства глубоко в свое сердце, вынося поверхностные суждения, основанные на столь же поверхностных наблюдениях. Так, ничем особенно себя не утруждая, он жил до встречи с девушкой, которой удалось растревожить его запертую под многочисленными печатями безразличия душу.
Итак, этот рассвет стал отправной точкой истории его любви. Лен сидел на скамейке в безлюдном парке, подтянув к груди согнутые ноги и обхватив их перепачканными в краске руками. Его подбородок покоился на коленях, а взгляд был устремлен куда-то вдаль, мимо всего окружающего мира. Он бы, возможно, долго еще просидел вот так, без движения, и, наверное, не стал бы шевелиться даже с появлением людей, не обратил бы внимания на косые взгляды, вызванные довольно неопрятным видом, ведь это всеобщее недовольство и непонимание стало ему уже так привычно... Но ее он не смог проигнорировать.
Причиной тому стали, прежде всего, ее волосы. Невероятно длинные и сразу бросающиеся в глаза своим ярким, но в то же время нежным цветом, по-детски небрежные хвостики сразу привлекли его внимание. Он мгновенно приметил эту поразительно живописную лазурь и заворожено уставился на насыщенный бирюзовый оттенок, безотчетно восхищаясь тем, как переливаются мягкие локоны на солнце. Когда же его постепенно оживающий взгляд охватил фигурку девушки целиком, Лен не смог не признать ее неоспоримую привлекательность, однако все-таки почувствовал что-то отталкивающее. Может быть, из-за ее чрезмерной живости, слишком ослепляющей улыбки, чересчур заразительного смеха или ярчайших искр, горящих в ее широко распахнутых глазах... Она казалась ему до одури притягательной именно благодаря всему этому, но этим же и вызывала отторжение.
Всегда спокойный и равнодушный, Кагамине настолько приучился ни на что не реагировать эмоционально, что теперь почти ощущал физически, как жжет глаза от одного лишь брошенного на нее взгляда. Однако не смотреть просто не мог.
Ее энергия, бившая через край приковывала к себе, но обжигала его, и в растерянности Кагамине порывисто поднялся на ноги, хоть и знал, что не сможет сделать ни шагу по направлению к незнакомке. Это было ему не в новинку, так что он с первых секунд узнал начальные симптомы влюбленности. До сего момента Лен относился к противоположному полу со свойственным ему легкомыслием, черпая из своих увлечений разными девушками вдохновение и идеи, но ни разу еще он не позволил ни одной из них серьезно задеть свое сердце.
Она не должна была стать исключением. По крайней мере, он этого не хотел, не планировал. Всего лишь решил рискнуть, когда сделал маленький шаг, а затем еще один и еще...
Она двигалась к выходу из парка в компании какого-то парня, на которого Кагамине даже не взглянул. Лен не испытывал нужды подойти к ней и непременно познакомился, он не строил никаких планов, и, по сути, не думал даже о том, чтобы выведать ее имя или номер телефона. Просто со свойственной ему покорностью судьбе следовал за девушкой, которая привлекла его внимание.
Когда она остановилась у подъезда одного из домов, парень встал неподалеку, продолжая наблюдать за ней и не опасаясь даже быть замеченным. Девушка казалась настолько увлеченной разговором со своим спутником, что можно было смело изучать каждый ее стремительный жест, вслушиваться в звонкий голосок и любоваться очаровательной широкой улыбкой, чем Лен и занимался, мысленно уже нанося на чистый холст первые воздушные линии. Прежняя картина, обжигающий и красочный пейзаж, была благополучно забыта, и только новая идея заполняла теперь все его мысли.
Кагамине смотрел на незнакомку и видел, как она увлечена своим собеседником, как сильно она влюблена в него, однако не испытывал никаких терзаний по этому поводу. Нетерпение, смятение и трепет – неизменные составляющие привычного для него коктейля любовной лихорадки, равнозначной приступу вдохновения, – уже охватили его и были готовы выплеснуться чистыми сияющими красками на готовый карандашный набросок, подготовленный услужливым воображением художника.
Но вот спутник незнакомки вдруг несколько небрежно махнул на прощание рукой и вошел в подъезд, позволив двери с громким стуком захлопнуться за его спиной. Это слегка озадачило Кагамине, ведь он почему-то предполагал, что это парень провожал девушку до дома, а не наоборот.
Она осталась стоять на месте, устремив в пустоту задумчивый, но все такой же лучистый взгляд. В ее подвижном, ежесекундно меняющемся, отражающем каждую эмоцию лице однообразные до сих пор чувства вдруг приобрели новый тончайший оттенок печали и какой-то просветленной грусти, в которой все равно проглядывала нежная и уже более спокойная радость.
Она казалась ему прекрасной, но не представлялась идеальной, была похожа на ангела, но не имела права называться святой, и Лен, безуспешно пытаясь разделить смешавшееся восхищение и антипатию, терзался противоречиями. Это предубеждение против девушки, так терпеливо навязывавшей свою любовь человеку, которому она, очевидно, не нужна, против воли Кагамине заползало в его сердце. Ему хотелось крикнуть ей, чтобы не унижалась ради какого-то парня, чтобы не цеплялась за обрывок надежды, брошенное вскользь слово или подаренную мельком, через плечо, безразличную улыбку...
– Просто полюби себя больше, чем ты любишь его, и тогда он будет твоим. Ты ведь этого хочешь?
Девушка изумленно распахнула глаза и забавно приоткрыла ротик, уставившись на подошедшего к ней слегка растрепанного светловолосого парня. Он был с ней почти одного роста, и вряд ли старше, однако смотрел, как ей показалось, чуть свысока, будто мог без труда заглянуть в самую ее душу и разгадать все ее секреты, все тайны, скрытые в глубине застывшего в секундном испуге сердца.
Она оскорблено мотнула головой и почувствовала, что начинает краснеть, вопреки собственному желанию оставаться невозмутимой.
– Или ты из тех, кому нравится страдать от любви без шансов на взаимность? – в голубых глазах блондина холодными искрами играло искреннее любопытство, – Может быть, тебе не нужен результат, а важен только сам процесс покорения его сердца? Приятно чувствовать себя безответно влюбленной?
Он, кажется, с неподдельным интересом ждал ее ответа, в своей наивной простоте не ощущая ни малейшей неловкости от своего довольно бесцеремонного поведения. Девушка секунду еще изумленно смотрела на него и, в конце концов, сдалась под натиском своей жизнерадостной натуры – громко и чистосердечно рассмеялась.
– Какой ты странный! – воскликнула она, без стеснения и обиды заглядывая в лицо незнакомцу, – Ты ко всем подходишь вот так, запросто, и спрашиваешь о чем-то настолько личном? И правда думаешь, что я тут же тебе отвечу?
– Только надеюсь на это, – он пожал плечами и пристальнее вгляделся в нее, запоминая черты оживленного лица, – Ты можешь и не отвечать. Главное, продолжай улыбаться...
Девушка удивленно моргнула, не зная, что сказать, но Лен уже не нуждался в продолжении разговора. Он с неизвестным ему прежде трепетом изучал, как сияют голубые глаза, как дрожат готовые расплыться в очередной улыбке губы, как появляются на нежных щеках крохотные милые ямочки...
Лен ощущал уже привычный легкий зуд в кончиках пальцев, почти нестерпимое уже желание взять в руки карандаш и запечатлеть на безразличной бумаге эту удивительно жизнерадостную девушку. Он уже сделал шаг назад, когда она, осознав, что он собирается уйти, неожиданно для самой себя, быстро проговорила:
– Меня зовут Мику! Мику Хацуне... И я... – она замялась на миг, осуждая себя, но не смогла не продолжить: – Я буду рада еще раз встретиться с тобой.
– Снова такая навязчивая... – пробормотал Лен, не заботясь о том, что она может услышать этот нелестный отзыв, и тут же почувствовал, как губы против его воли расползаются в непривычно светлой улыбке.
Он не думал, что когда-нибудь будет искать ее. Она была уверена, что никогда уже его не увидит. И ни судьба, ни провидение, ни случайное стечение обстоятельств не должны были помочь им встретиться вновь, ничто не могло стать поводом к продолжению их знакомства. Встреча, ограниченная одним днем, стала первой и... неужели последней?
***
Лена разбудил чудовищный громоподобный хлопок. Это из-за сильного ветра захлопнулось вечно распахнутое окно, и порывы холодного воздуха раскидали по просторной комнате тысячи скомканных или порванных в клочья неудачных, по мнению художника, набросков. Парень широко зевнул и с наслаждением вытянулся на узком диване, сонным пока еще взглядом окидывая окружающий его бедлам. Повсюду царил настоящий хаос, но отнюдь не это вызвало недовольство на лице Кагамине – нет, он нахмурился совсем по иной причине. Быстро поднявшись на ноги, блондин подошел к мольберту и остановился в паре шагов от начатой картины, придирчиво всматриваясь в каждую легкую линию. Складка между его бровей прорезалась глубже, и Лен вдруг в бесконтрольном порыве сорвал набросок, яростно комкая бумагу в кулаке. Шла уже вторая неделя с тех пор, как он пытался воплотить свою новую идею. Уже далеко не впервые он забрасывал старую работу, чтобы начать следующую, но в новинку для него было другое: бесконечные неудачи. Ни к чему путному не приводящие попытки написать ту девушку, что так запала в его душу, раздражали парня и просто разъедали его изнутри, ведь никогда прежде порыв вдохновения не оставался лишь наваждением, далекой и несбыточной мечтой написать настоящий шедевр. Время шло, но у Лена так ничего и не вышло. Сколько бы раз он ни начинал заново, девушка на портрете никак не получалась такой, как тот живой образ, что застрял в его полном смятения сердце. Для Кагамине этого было достаточно, чтобы впасть в настоящее отчаяние. Казалось, что это тупик, из которого не выбраться, потому что он понимал: ничего нового он начать уже не сможет. Эта лихорадка мимолетной влюбленности становилась только сильнее, лишь глубже впиваясь в его сердце, вплетаясь в каждую мысль, повелевая любыми действиями... В такие мучительные моменты безнадежности он не мог придумать ничего лучше, чем снова пойти к ней. Это было неизбежно с самого начала, хотя первые дни он отчаянно сопротивлялся, но потом все же не смог терпеть дальше. Тогда он нашел ее. Тогда они встретились снова. С тех пор редкие дни без нее казались ему лишь жалким подобием жизни. Потому что ему уже не хватало того света, что дает солнце, не хватало обычного кислорода, он задыхался, и самый приятный ветер не мог подарить ему свежесть, только ее присутствие приносило облегчение, но, одновременно, терзало так, что казалось, будто легче было бы не видеться с ней вовсе. И он честно пытался сдерживать себя какое-то время, не подпускать себя к ней, но момент, когда терпению приходил конец, все равно наступал. Вновь и вновь. И Кагамине срывался, плюя на последствия, просто из-за чувства, что должен, просто обязан снова насытиться ею, ее энергией, этим отвратительно светлым жизнелюбием, которое притягивало и отталкивало его. Однако он никогда не мог находиться рядом с ней слишком долго, потому что существовал особый предел. И Лен знал, что должен вовремя уйти, иначе непременно возненавидит ее. Или просто сгорит дотла. Быстрым, нетерпеливым движением подхватив куртку, откопав где-то под исчерканными листами альбом и карандаши, парень торопливо обулся и вылетел из квартиры, направляясь через сонный еще город по знакомому маршруту к ее дому. Он понимал, что она до сих пор спит, потому что изучить ее привычки не составило особого труда, но, даже зная, как сильно она любит подолгу валяться утром в постели, он не мог ждать. Короткий требовательный звонок, и вот через минуту за дверью уже слышны ее маленькие, чуть шаркающие из-за тапочек шаги. Она открыла и вперила в него сонный взгляд, из которого исчез немой вопрос и легкое недовольство, как только она поняла, кого видит перед собой. – Лен, ты, как всегда, рано... – пробормотала девушка, не скрывая радостной улыбки и тщетно пытаясь стряхнуть остатки сна, – Проходи пока, мне нужно умыться. Парень молча скинул обувь и куртку и зашел в дом, а Мику, сладко зевая и потягиваясь на ходу, направилась в сторону ванной. Уже через пару минут они сидели в просторной комнате вместе, и блондин со смешанным чувством удовлетворения и досады наблюдал за тем, как она маленькими глотками пьет горячий чай и, поджав под себя ноги, кутается в стянутое с кровати одеяло, потому что халат найти так и не смогла. В эту раннюю минуту она своим особым внутренним сиянием все вокруг делала уютным и родным, успокаивала одним своим присутствием, и Лен против воли любовался ей, пока она не заговорила с нарочитой небрежностью и плохо скрытым самодовольством: – А ведь ты, кажется, говорил, что не придешь больше, – короткий изучающий взгляд, брошенный из-под челки, помог ей решиться продолжать: – Говорил еще, что тебе хватит того наброска, который ты сделал в прошлый раз... Парень нервно дернул плечом и отвернулся, словно увлеченный происходящим за окном. На самом деле он не видел ничего, кроме нее, однако смотреть старался также на все, кроме нее. – Мне просто понадобится больше времени, чем я думал. – Нет, – уже не пряча улыбки, возразила она, ставя кружку на стол и поднимаясь, – Тебе просто нужна я. – Прекрати, – поморщился он, однако его тихий голос она заглушила серебристым беспечным смехом, который пленил его своей искренностью и простотой. Весь оставшийся день он не отходил от мольберта. Заставив девушку позировать ему в одном из красивейших мест города, в заросшей глубине парка, где крайне редко появлялись люди, он принес все необходимое и работал до наступления темноты. Да и тогда оторваться от картины его заставило лишь отсутствие освещения и непрестанное нытье Мику, которая устала от столь затянувшейся роли натурщицы. И все же ничего не мешало их маленькому скромному счастью. До поры...
