Allways All Ways

      Летели дни, недели, месяцы... Они привыкли друг к другу, словно срослись, и уже не мыслили существование друг без друга.       Чем дольше он знал ее, чем дольше пытался написать ее портрет, тем лучше понимал, что у него ничего не выходит. Все, что появлялось на бумаге, казалось ему недостойным натурщицы. Лену почти не было жаль плодов своего труда, разорванных на части, скомканных, выброшенных в мусорное ведро, потому что он знал – завтра он будет пытаться снова и эти бесконечные попытки стали ему дороже и важнее результата.       Это походило на зависимость от ежедневных встреч, общения, прикосновений... Невозможно было сказать, кому теперь эти отношения необходимы были больше, они просто не могли насытиться обществом друг друга.       По сути, им почти не о чем было говорить, но это и не требовалось. С ней было уютно, с ним – интересно, и этого, казалось, достаточно, если считать их отношения тем, что складывается между художником и натурщицей.       Она все меньше говорила о том парне, рядом с которым Лен увидел ее впервые, и замечала, что все реже думает о нем. Мику была не из тех людей, что убежденно хранят верность предмету своей страсти, она не боялась любить и влюбляться, никогда не стеснялась своих чувств и шла на поводу у эмоций. Открытая всему миру и покоряющая своим искренним простодушием, она не пыталась трезво оценить изменения в своем сердце, ход ее мыслей не останавливался на том факте, что недавний знакомый уверенно и постепенно вытесняет ее прежние привязанности.       Встречи с объектом ее страсти продолжались до тех пор, пока он, наконец, не заметил перемены в ней. Когда он сказал об этом ей прямо в лицо с насмешкой и холодностью, к которой она должна была бы уже привыкнуть, ею почему-то овладела ярость.       Она кричала и плакала попеременно, и Лену было так забавно наблюдать за этим, что он даже не пытался ее успокоить.       Сминая в руках очередную бумажную салфетку, а затем кидая ее в огромнейшую груду таких же мокрых комков, она жалобно хныкала:       – Он, наверное, больше никогда не захочет меня видеть... Слышал бы ты, что я ему наговорила...       Лен сочувственно похлопал ее по плечу, сдерживая насмешливую улыбку. Она нахмурилась, закусила губу и гневно выпалила, хватая еще одну салфетку:       – Но как он посмел?! А когда я рассказала о тебе, он...       – Стоп! – вскинулся блондин, разворачивая ее к себе за плечи, – Ты рассказала ему обо мне?       Мику неуверенно кивнула, глядя на него с немым вопросом и недоумением в глазах. Заплаканная и расстроенная, дрожащая в его руках, она выглядела сейчас так соблазнительно, что ни один парень не смог бы устоять перед ней. Лен покачал головой и отвернулся, с трудом заставляя себя отпустить ее плечи.       – И что же конкретно ты обо мне рассказала? – тихо поинтересовался он.       – Что мы много общаемся, что ты пишешь мой портрет... – ответила она смущенно, тоже отводя глаза, – Еще сказала, что мне нравится быть с тобой, что ты очень хороший...       Ее голос все затихал и понемногу превратился в неразборчивое робкое бормотание. Даже в такую минуту, полную неловкости и сдерживаемого желания, Лену захотелось смеяться. Она всегда могла вызвать у него искреннюю улыбку...       – А что он? – спросил парень, снова взглянув на нее.       Мику вдруг жарко покраснела, но улыбнулась открыто и весело, глядя на него все так же прямо, как и обычно:       – Он сказал, что мы с тобой, должно быть, любовники! Можешь себе представить?       Лен издал веселый смешок в ответ, словно и его вправду забавляло все происходящее, и прошептал:       – Не могу перестать представлять.       Они замерли на мгновение, встретившись взглядами, а затем накинулись друг на друга так страстно и неистово, словно слишком долго терпели и сдерживали себя. На самом же деле для них обоих этот первый поцелуй стал полной и неконтролируемой неожиданностью. Как и все последующие поцелуи. Как и вся эта совместная ночь...

***

      Она проснулась с улыбкой на лице. Но она всегда просыпалась с улыбкой. Мику не сразу открыла глаза, она лежала еще некоторое время, завернувшись в одеяло и вспоминая.       Ей было немного жутко, немного страшно и очень, очень радостно на сердце. Прежняя любовь была окончательно и бесповоротно забыта, теперь девушка открылась для любви новой, и имя этой любви – Кагамине Лен.       Она, наконец, пошевелилась, сладко потянулась, и только потом огляделась, ожидая увидеть его рядом.       Его не было.       Она обежала весь дом, ища его в ванной комнате, на кухне, в гостиной – везде. Он просто ушел, и она не могла понять почему. Когда она представляла себе свое первое совместное утро с парнем, с которым провела ночь, она всегда почему-то думала, что они будут лежать рядом, умильно смотреть друг на друга, долго обниматься, а затем он, конечно же, принесет ей завтрак в постель.       Все оказалось не так.       Он исчез, словно ничего и не произошло.       Мику вернулась в спальню и посмотрела на пустую смятую кровать.       Но ведь все же произошло...       Она готова была заплакать, но вместо этого резко развернулась и пошла в душ. Струи прохладной воды помогли ей освежиться и успокоиться. В конце концов, Лен и не обязан был оставаться у нее после того, что было между ними. Она ведь не знает, но, может быть, это нормально для парня – уйти домой после всего...       Мику сидела на диване с журналом в руках и тихонько напевала привязавшуюся песенку, мечтая о чем-то и убеждая себя, что Лен скоро объявится. Она смотрела на часы снова и снова, каждую минуту, но время шло, а его все не было.       Спустя час она уже металась по квартире в почти истерическом припадке, и тогда, наконец, раздался звонок в дверь. Она бросилась открывать, но увидела перед собой совсем не того, кого ожидала. На пороге стоял тот самый парень, в которого она была так сильно влюблена до этой ночи с Леном. Он держал в руках большой прямоугольный и плоский сверток, от которого Мику не могла оторвать глаз, подавляя в себе странное дурное предчувствие.       – Это лежало перед дверью... – пробормотал он, – Можно зайти?       Она посторонилась и приняла из его рук то, что оказалось картиной. Когда она сорвала упаковку, на пол медленно опустился листок бумаги, исписанный размашистым убористым почерком с двух сторон.       Мику подобрала письмо, стараясь заставить руки перестать трястись, и вернулась в гостиную, не обращая внимания на гостя, который тем временем говорил с непривычным для себя смущением:       – Для меня оказалась такой неожиданностью наша вчерашняя ссора... Если честно, я никогда тебя такой не видел и только сейчас понял, что на самом деле совсем тебя не знал... и не ценил. Было бы здорово, если бы мы с тобой...       Но она его уже не слушала. Она читала письмо, и на ее глазах закипали слезы, потому что каждое слово в нем было таким приятным и одновременно причиняло нестерпимую боль:       «Мику! Теперь я не смогу так больше. Я не работаю, не живу. Ты просто пожираешь меня... Это не должно продолжаться. Я привык к свободе, а рядом с тобой я ее лишаюсь. Если привязать меня к себе было твоей целью, то ты добилась того, чего хотела. Я принадлежу тебе целиком и полностью, ежесекундно лишь ты одна царишь в моих мыслях, ты управляешь моими поступками, ты определяешь эмоции... Ты стала центром моего мира, и я сам не заметил, как это произошло. Но теперь я думаю только о тебе, живу только тобой... В каждой секунде, в каждом слове, в каждой моей мысли – везде лишь ты! И это невыносимо. Мне всегда будет мало. Я не смогу полностью насытиться тобой, твоим присутствием, потому что ты для меня – притягательнее самой жизни. И я должен, обязан уйти, чтобы избавиться от этого наваждения. Я закончил картину. Точнее, я просто брошу ее, оставлю все как есть, потому что никогда не буду уверен в том, что она полностью завершена. И плевать, пусть будет так, если это поможет мне избавиться от твоего образа, который всюду меня преследует. Я не вернусь. И сейчас я серьезен. Не будет так, как в те разы, когда я говорил, что закончил с этим, а потом снова приходил к тебе. Такого не произойдет. И не надейся. Прощай... Всегда твой, Лен»       – Так что, Мику? – ворвался в ее путающиеся мысли голос бывшего возлюбленного, – Ты согласна встречаться со мной?       Дрожа всем телом, она отложила письмо и взяла в руки картину. Это оказался ее портрет, крупным планом, все с такой же открытой улыбкой и нежным веселым взглядом, и он действительно казался идеальным, полностью законченным.       Если то, что нужно было Лену, это ощущение, что картина готова, то он мог бы исчезнуть с легким сердцем, но...       Готова ли эта картина? Этот вопрос будет мучить его непрестанно. Если он взглянет на нее еще раз, не найдет ли он очередной маленький, не заметный ни для кого, кроме него самого, недостаток? Не захочется ли ему сделать еще хотя бы один последний мазок кистью, добавить завершающий штрих – и так снова и снова?       Лучше будет остановиться, пока Хацуне Мику не приковала его к себе слишком сильно, пока он способен видеть еще хоть что-то, кроме нее. Или же, напротив, пока она еще не успела рухнуть с пьедестала... Этого ведь нельзя допустить.       Проще уйти. Прежде, чем испытать сильнейшее, болезненное разочарование... И прежде, чем полюбить по-настоящему.