"Отелло"

Биллборд был огромен. Он закрывал половину не самого низкого здания, органично вписывался в снежный пейзаж и был до неприличия целомудренен, насколько вообще может быть целомудренным фото – или фотопортрет, кому как больше нравится – полуобнаженного молодого человека, из тени роскошных золотистых волос соблазняющего фотокамеру. Молодой человек, воспетый фотокамерой, сидел на кресле вполоборота к зрителям, потягивал коктейль из высокого стакана и то ли изучающе, то ли многообещающе смотрел на тех смертных, что пробегали мимо. Ну да, тот самый мавр открывал очередной клуб, и Доминик, и только Доминик имел право его рекламировать. И Доминик старался. Как фотографа не прожег его двусмысленный и бесконечно знойный взгляд, оставалось загадкой, но камера не могла не расплавиться в хлам от такого взгляда. Глаза его, голубые, с золотистыми крапинками и черным ободком радужки, обещали райские кущи, только загляни, только попробуй ту амброзию, которую он вкушал. Они манили, намекали, завлекали, оценивали и приговаривали к смерти от блаженства. Губы его, двусмысленно охватывавшие соломинку, едва уловимо и очень чувственно изгибались в полуулыбке и были пухлыми, пошло розовыми и сладкими. Лицо его, известное всем людям, хотя бы раз державшим в руках издание паблишерского дома «ОЛ Лтд.», пряталось в полутени роскошных золотистых волос. Ни один несчастный, ни один смертный не осмелился бы назвать их светло-каштановыми, потому что над таким ясным лбом и сворачиваясь в такие роскошные кольца, смели виться только золотые локоны. Брови изгибались дерзкими арками, тонкий нос с трепетными ноздрями дерзко боролся в своем высокомерии со скульптурными скулами, а они не уступали в своей чеканности восхитительно упрямому подбородку. И это только лицо! Где? Где найти слова, чтобы описать лебединый изгиб шеи, царственный разворот плеч, рельефность обнаженной груди, изысканность линий рук и точеность ног? Где найти слова, чтобы описать великолепие языка прекраснейшего тела, стройного, но не худого, мускулистого, но изящного, грациозного, но не жеманного? Где найти слова, чтобы описать атласную гладкость кожи, невероятную ее чистоту, сказочный персиковый оттенок, а эта мушка на скуле? Совершенство, само совершенство! Редакторы выли от отчаяния, когда им нужно было описать хотя бы двадцатью словами очередную рекламную кампанию, в которой он снимался. Потому что по тысячному разу повторять все те же слова «великолепный, восхитительный, царственный, неподражаемый» было совсем не комильфо, а употреблять «прекрасный» считалось постыдным уже после двух месяцев его относительно вальяжной карьеры. Ходили даже слухи, что главные редакторы модных журналов так избавлялись от неугодных – давали им задание описать очередную фотосессию Доминика. Спасшихся не наблюдалось. А Доминик не давал им спокойно жить, примеряя образы. Вот он конкистадор, вот он Дафнис, вот он маленький лорд Фаунтлерой, вот он неформал, вот он Гаврош, а вот он цесаревич. Вот он денди, а вот он «буйвол» с Уолл-стрит. Но лучше всего ему удавался образ юного Вертера. И сентиментальность взгляда заполняла картину, и жажда вышнего осветляла его чело, и волосы вились романтическими кольцами. И кисти рук казались созданными из воды, а за скулами пряталась вечность. Говорили, что странная полуязыческая чувственность, соседствовавшая с барочной томной пасторальностью и тихой грустью во взгляде, были его истинным лицом. И глаза эти, прозрачно-ледяные, или прозрачно-теплые, или бездонно-голубые, смотрели с безмятежностью и отстраненно не на человека, а сквозь него. Ресницы загадочно обмахивали скифские скулы, брови изысканно поддерживали чистоту лба, уголки рта едва уловимо поднимались в вежливой улыбке. И он был весь такой доступный и такой внеземной. Тихонько пиликнула сигнализация и моргнули фары, докладывая о том, что машина будет обороняться до последнего. Доминик ласково провел рукой по капоту, стукнул по нему напоследок пальцами и легкой, практически невесомой походкой направился ко зданию. Задержав шаг на подходе, он безмятежно померился взглядом с собой чувственным на огромном экране, скользнул по всему телу, нагло явленному всему миру, чуть свел брови, не очень довольный собой, очевидно, и поскользил дальше ко входу. Охранник, огромный детина с борцовскими плечами, в благоговейном трепете замер, ожидая ежедневной дозы нектара прямиком с Олимпа. Доминик не отказал ему в удовольствии: - Здравствуйте, Вадим, - ласково проворковал он. – Замечательный день сегодня, не так ли? - Здравствуйте, господин Доминик, - счастливо выдохнул простой смертный охранник. – Замечательный! - Рад слышать. – и он одарил его полукокетливым взглядом из-под длинных ресниц. – Простите, что не могу задержаться и поболтать с вами, я и так почти опаздываю. Вы ведь не обидитесь? Почти умерший от восторга Вадим в блаженстве помотал головой и выдохнул: подобрать достойные слова он и в обычном состоянии был не так уж и горазд, а вблизи своего личного объекта обожания постыдно терял язык. Доминик нежно улыбнулся ему, чуть склонил голову, и направился к лестнице. Он демонстративно избегал лифтов. Все, об этой его привычке осведомленные, умилялись, недоумевали, чуть ли не штук двадцать фобий ему приписывали, а он просто наслаждался гулкой тишиной и успокаивающей пустотой лестничного колодца. Перед дверью в студию Доминик задержался, стянул наконец перчатки и шапку, помотал головой, чтобы кудри ожили, прикрыл глаза и, собравшись с духом, вошел. Ослепительный свет резанул по глазам, он задержал шаг, беря тайм-аут, зрение восстановилось, и он своей легендарной невесомой походкой направился к маленькому и щупленькому, но до назойливости жизнерадостному фотографу, драматично разговаривавшему со своим ассистентом при помощи слегка повизгивающего голоса и по-Федровски воздеваемых к небу рук. - Джин, дорогой! – любезно воскликнул Доминик на полпути, ловко уворачиваясь от слегка одетых, да и то в декоративную косметику, моделек обоих полов, да что там – полуполов, рванувших выражать ему свои восторги: они могли обладать намеками на первичные половые признаки, но очень сомнительными, а жеманность у них явно была унисексная. – Здравствуй, милый! Как поживаешь? Джин, щеголявший ярко-оранжевыми волосами с синими и зелеными перышками, похожим по расцветке Бендеровским шарфом, раза четыре обмотанным вокруг тощей шейки и печально болтавшимся наподобие ушек спаниэля на впалой груди, по-авангардному обтянутой маечкой цвета самостоятельно умершего цыпленка, и очень старавшийся сойти за столичного жителя хотя бы во втором поколении, но увы, всуе, вздрогнул, поморщился, дружелюбно оскалился, поправил огромные очки, которые по идее должны были однозначно определить его принадлежность к интеллектуальной элите, но вместо этого лениво и вульгарно раз за разом сползали на самый кончик носа, и повернулся навстречу своему злому року. Он ненавидел Доминика страстной и обожающей ненавистью. Но и имя создавалось на Доминике за две минуты. Приходилось наступать на горло своему таланту провинциального рекламщика и делать шедевры, достойные центральных журналов. А самым обидным было то, что Джин Кузьминский, он же Женька Кузякин из захолустного городишка на юге Псковской области, так и оставался Женькой Кузякиным и таковым же воспринимался окружающими, несмотря на все заслуги. А вот Доминик был Домиником, причем и по паспорту, и оставался бы Домиником, даже если бы в свидетельстве о рождении стояло что-нибудь вроде Ивана Сидорова. - Доминик, дорогой, - прогундосил он и, отставив попку, засеменил навстречу неземной красоте. Доминик замедлил ход, остановился, задержал воздух (Кузякин обильно поливал себя всякими Фаренгейтами, так что можно и аллергию заработать), нагнулся, чмокнул воздух у по-чахоточному нарумяненной щечки фотографа и, благородно сдержав порыв потрепать его по кукольным волосам, мило улыбнулся и кротко спросил: - Я не опоздал? Джин, а также его ассистент, болтавшийся в фарватере, дружно посмотрели на часы. Этот гад пришел на две минуты раньше назначенного. Джин покраснел, вспомнив, как ему пришлось чуть ли не неустойку платить, когда он решил, бравируя своим портфолио, что как состоявшийся артист может и задержаться. На двадцать восемь минут, да. И как Доминик, дождавшийся его, не повышая голоса, не разбавляя вежливо-снисходительных интонаций, объяснил, куда Кузьминскому следует перечислить деньги за впустую потраченное время. Кузякин попытался вспомнить уроки мамы – повара в детском саду и возмутиться в точном соответствии с ее эскападами, но был послан так далеко и так изысканно, что чуть не подался туда в благоговении. Доминик не терпел опозданий. Он не терпел также неподготовленности, невежества и самолюбования. И стервец не терпел этого и в себе самом. Приходилось соответствовать. - Нормально! – Джин попытался артистично взмахнуть рукой, но она почему-то пошла по неожиданной траектории и зацепила очки, разом перекрывшие лицо по вертикали. Доминик невинно улыбнулся, ассистент прикусил язык и тихонько хрюкнул от смеха, остальные обгладывали Доминика взглядами, не особо обращая внимания на Кузякина, то есть Кузьминского. Джин покраснел, воровато стрельнул глазами по бокам, быстро поправил очки (с простыми, кстати, стеклами), выкатил грудь и гайморитично провозгласил. – Ну что же. Ита-ак, концепция. Ты – серьезный профессионал, способный создать за пару часов проект разных зданий, например цеха там, многоэтажки, но настоящую уверенность в своих силах тебе придает очень великолепная одежда всех этих марок, - Кузякин, то есть Джин снова артистично взмахнул рукой, которая просвистела в паре сантиметров от ассистента стилиста, уже державшего что-то наизготове. Он привычно увернулся. - Потрясающая идея! – проворковал Доминик. – А мы уложимся в бюджет? Нужно ведь будет после этой фотосессии хотя бы на пару новостроек съездить. Да и расчистить их предварительно не помешает, одежда ведь из пред-осенней коллекции. Может, все-таки останемся в студии и попробуем что-нибудь менее концептуальное? - Да, действительно, - пригорюнился Джин. – Тогда – концепция. Ты гангстер. – И Джин торжествующе развел руками. Доминик предусмотрительно отклонил корпус назад. – Ты любишь золотые украшения, гангста-рэп и всяких разных девчонок. И настоящую смелость в твоих предприниманиях тебе придает очень великолепная одежда этих марок. - А золотые украшения где брать? – флегматично прожевала жвачку ассистентка стилиста. Доминик, благоговейно внимавший Джину, посмотрел на нее и снова обратился к фотографу, вопросительно приподняв брови. - Совсем, что ли, нету? – с непередаваемой интонацией кладовщика дяди Васи, прикидывавшего, как бы списать побольше и не сесть подольше, поинтересовался Джин. – А спонсоры? - Пластмасса, кожа, клубные аксессуары из синтетических материалов. - Замечательно! Джин, ты гений! – воскликнул Доминик, понявший, что сейчас последует еще штук пять мертворожденных концепций. – Представитель молодежной субкультуры, близкой к теневым структурам! Ведь ты именно это хотел воплотить – офисный работник, радующийся жизни, гангстер, способный тонко чувствовать, неформал, дорого одевающийся, но демонстрирующий презрение к потребительству подчеркнуто дешевыми украшениями. Соответственно роскошная одежда, всякие разные простецкие аксессуары, эклектичность и демократичность. Пойдет? – Доминик, приметив, что Джин колебался, интимным полушепотом добавил. – Я ведь правильно тебя понял? Доминик бросил беглый взгляд на ассистентку стилиста, усердно закивавшую головой и облегченно улыбнувшуюся, посмотрел на Джина, с трудом сдержался, чтобы не чмокнуть его во вздернутый носик, озаряемый восхищенно сиявшими глазами. - Именно! Молодежная субкультура! Эклектичность и демократичность! – провозгласил Джин и самодовольно поправил безнадежно сползшие на самый нос очки. – Именно это я себе и представлял. Так, ну что, работаем-работаем! – он захлопал в ладоши и начал суетливо подгонять лихорадочно заметавшихся по павильону людей. Стервец был туп, как пробка, но фотографировал потрясающе. Приходилось терпеть. Доминик поизучал потолок, решил, что эта пытка всего лишь на четыре часа, а поэтому есть шансы остаться относительно живым и даже слегка здоровым, и отдался на милость стилисту и гримеру. На его счастье, они были относительно вменяемыми и обладали неплохим чувством юмора. Доминик расслабился и попытался подумать о чем-нибудь, не связанном с этой неразберихой. На его беду Джин решил поруководить процессом гримирования. Гримерша беспомощно посмотрела на Доминика, кротко внимавшего разглагольствованиям Джина и с огромным интересом следившего за его очками, которые он упорно пытался вернуть на переносицу и которые настойчиво с нее сползали. - Ой! – внезапно сказал он. – Джинчик, сокровище мое, золотце, а договор подписан? Я такой рассеянный, совершенно не помню. Кузякин, он же Джин, замер на полуслове, нахмурил брови, почесал затылок и унесся проверять. - Спасибо! – звенящим шепотом обратилась к нему гримерша. Доминик улыбнулся, подмигнул ей и снова погрузился в отрешенную созерцательность. Джин почти добежал до противоположной стены, затормозил, поняв, что без договора Доминик бы шиш появился, оглянулся, посмотрел на него, послушно подставившего лицо стилистам, покраснел, воровато оглянулся, проверяя, не заметил ли кто, как он снова облажался, и, втянув голову в плечи, посеменил проверять камеру, объективы, свет и прочие примочки. Доминика нужно сделать потеплее, и черты лица помягче, они у него роскошные, спору нет, но мужику не девятнадцать. Доминик изящно и неторопливо передвигался к подиуму. Что там от него хотели, гопника в ботинках от Гуччи? Развязного хабальщика с душой невинной, душой поэта? Еще и девок этих насовали. Доминик скользнул по ним взглядом, чисто механически отмечая, у кого кожа подтянута, у кого имплантаты новые, у кого в губы пластмассы поднакачано, у кого волос добавлено. И этих пытаются спихнуть за первый сорт? Каков же тогда второй? Ладно, пора работать перспективного гопника. Хотели – получите. Доминик выдохнул, расправил плечи, чуть прогнул поясницу, начал шагать не по одной линии, а по двум параллельным, носки обратил чуть вовнутрь, руки слегка согнул в локтях и напряг кисти, а на лице появилось едва уловимое высокомерно-оценивающее выражение. Глаза прищурились, брови взлетели, правый уголок рта приподнялся, а левый съехал к центру лица, подбородок чуть вздернут. Такого на улице встретишь – по широкой дуге обойдешь. Красив, стервец, но кошелек лучше себе оставить. К своему рабочему месту он подошел полностью в образе. Джин, посмотревший на него сквозь объектив, а затем без него, снял очки и захлопал ресницами. Хорош! Нет слов, как хорош! Только чуть желтого добавить, и свет немного иначе установить, чтобы еще и скулы эти засветились, и мушка заиграла. - Ленка! – заорал он. – Выдели родинку на скуле! Только черной не сделай, дура! Теплый охристый по краям, потемней в центре! Не вздумай только китайской тушью иегроглифы выписывать! Доминик не смог не улыбнуться: как только Джин удалялся от камеры больше, чем на два шага, он тупел в геометрической прогрессии. А держась за камеру, вот как сейчас, вцепившись в нее своими лапками, он был неотразим и демонстрировал острейший ум и не менее острый язык. Ну, понеслось. Модели усердно демонстрировали себя, Доминик терпел их лапанья и чрезмерное позирование, уворачивался от тех самых пластмассовых губ, которые пугали его побольше взбесившихся питбулей, оценивающе мерил объектив, обещал ему райские кущи или просто сладкую жизнь, не забывая поворачиваться так, чтобы и детали на одежде были получше видны, и изобретательность модельеров представлена в лучшем свете. Атмосфера все сильнее накалялась, Джин отшвырнул шарф далеко-далеко, совсем забыв, что он скрывает тощую шею с острым кадыком, очки полетели следом, ассистент еле успел их подхватить, чтобы не разбились, а Джин, припаявшийся к камере, был почти прекрасен, сверкая глазищами, не обращая внимания на пот, на то, что кругом люди, для него был важен только Доминик, а для Доминика была только камера, которую ему только предстояло отыметь в особо извращенной форме. Он приступил к непосредственному соблазнению. Томные взгляды и полуоткрытый рот – фигня без языка тела, и ему который раз предстояло продемонстрировать, что он лучший, не потому, что смазлив, и не потому, что за ним «ОЛ» стоит, а потому, что он лучший. И Доминик начал с откровенно раздевающих взглядов, которые не столько срывали одежду, сколько аннигилировали ее. Я знаю, что у тебя под одеждой, и я хочу этого в самых извращенных позах, говорили его наглые глаза, смотревшие прямо и алчно, рот кривился в такт, ухмыляясь: сможешь ли ты выстоять, сокровище, когда я настаиваю на твоем полном подчинении. Едва заметное движение губ, меняется разлет бровей, взмах ресниц, и лицо принимает неподражаемое ехидно-порочное выражение. Тело не хочет скучать в одиночестве и предлагает себя, так, что одежда не мешает, она помогает, откровенно намекая на роскошное тело, которое она пока скрывает. И ноги, и руки жаждут прикасаться и обвивать, ласкать и прижимать. А сверху царствовал страстный взгляд блудливых и все понимающих глаз. Даже вялые воблоподобные модели начали подавать признаки гормональной бури, усердно обвиваясь вокруг Доминика и активно лапая его. На что надеются же, дуры и дураки? Дверь в студию с шумом распахнулась, и Доминик, уже привыкший к ослепительному свету, смог с точностью в 102 % идентифицировать силуэт, картинно застывший в дверном проеме. Эта сука не пройдет, злорадно подумал он и добавил градус, чуть наклонив голову и опалив камеру фирменным невинно-порочным взглядом. Силуэт, посмевший посягнуть на его полную и неразделимую власть в студии, женский силуэт, сука, одним словом, пошел к Джину, громко вколачивая каблуки с металлическими, не иначе, набойками, в пол. Умысел был явно отвлечь внимание от него и привлечь к себе. И в это перетягивание каната они уже очень давно играли. Одно слово, сука. Доминик пошел ва-банк. Волна прошлась по его телу и начала распространяться по всей студии, волна невероятной чувственности; он оставался тем же Гаврошем, но Гаврошем, знающим себе цену и знающим, за что она положена. А положена она за бесконечно изобретательную соблазнительность, за чувственность, возведенную в ранг искусства, за доступность и одновременно недосягаемость, за то, что линии его тела были бы совершенны и помимо его личности, но вместе с ней они превращали его в существо высшей касты. А эта сука Касьянова пусть желчью захлебнется. Он чуть склонил голову, немного повел плечами, стрельнул глазами из-за бесконечно длинных ресниц, еле заметно повел бровями и едва заметно изогнул губы. Со злорадным удовольствием он услышал, как гример, стилист и личности помельче масштабом судорожно вздохнули. На Касьянову внимания никто и не подумал обращать. Джин совершенно не отреагировал на грохот подков на набойках, ловя эти мгновения, он даже на колени бухнулся, зная, что потом щеголять ему с синяками. Но это отдать он не мог, спустить в унитаз кульминацию сегодняшней сессии, Доминика, который работал так, что пол под ним вздувался пузырями от градуса страсти. Даже эти дуры силиконовые, и те оживились. Еще пара кадров, для надежности, а там выберем лучшее, и в печать. И краски будут испаряться от таких фотографий! Превосходно. Очень отлично. Джин, он же Кузякин вытер пот, потер переносицу и растерянно оглянулся, ища очки. Касьянова вынуждена была дожидаться конца вот этой вот оргии. Нарушать трудовую дисциплину она не смела, пусть и была главным редактором. Возмутись этот попугайчатый Кузьминский там, наверху, самому владельцу, что она ворвалась, права качала, внимания требовала, и требовала бы она себе внимание со шваброй да ведром в глухом Подмосковье. Как же, Доминику работать посмела помешать. И пусть гаденыш хорош, но сколько ему еще времени? Уже целых двадцать пять, и моложе не становится. Хотя держится. И биллборд этот, как бельмо на глазу. Девок запороли – ее идею, между прочим, и отличную идею, в конце концов, что может быть лучше девок в пене в центре города, да с коктейлями, да в бикини, а на всеобщее вожделение выставили его. Ну ничего, она ему подгадит. Пусть интервью дает, сучонок. В договоре прописано ее полномочие требовать всякой разной работы с общественностью. Вот и воспользуется она своими полномочиями и потребует. Доминик неспешно раскручивал узлы напряжения, которые сам себе и намотал за то время, в течение которого домогался камеры. Должно было получиться неплохо. Может быть, вульгарно чутка, но для этой одежды самое то. Можно возвращаться к нежному и кроткому себе. Он встал, выпрямился, размял шею, потянулся, усердно игнорируя беззвучный выдох восхищения, пронесшийся по студии, обвел помещение прозрачными тепло-льдистыми глазами с неземными золотыми искринками, смущенно улыбнулся, склонил голову в знак признательности и пошел переодеваться. Касьянова попыталась поговорить с Джином, но тот кроме «очень прекрасно» и выдавить толком ничего не мог, снова и снова просматривая кадры и красноречиво высказываясь нечленораздельными междометиями и полностью игнорируя все кругом. Ассистент благоговейно сопел ему в ухо, приоткрыв от восторга рот. Все-таки камера его обожает, этого треклятого Доминика. Доминик неспешно натягивал свой джемпер, пытаясь придумать, как мимо этой дуры приставучей прошмыгнуть. Инессы, так ее, Касьяновой. Испанки, ага, иберийки. Она, видите ли, в младом возрасте да в наследственных пеленках была вывезена мамашей, втрескавшейся в полковника КГБ, из-под Мадрида, да в Москву. Доминик смутно подозревал, что Москва эта была кубанским хутором, да и Мадриды тоже в Малороссии располагались, а полковник КГБ был скорее всего тамошним участковым, отбившим местную зазнобу, допустим, Надюху, а может, Лильку, она же Асунсьон, у местного же механизатора. Причин для этого подозрения была уйма: по-славянски высокий лоб и по-монгольски широкое лицо, высокие скулы, нос, когда-то бывший курносым, а теперь приобретавший форму коршуньего клюва – орлиный, как же, спасибо скальпелю; а еще челюсть, широкая, основательная, из-за которой лицо ни с какой стороны не могло сойти за аристократическое, и которую никаким скальпелем не обтесать. И что бы она ни делала, как бы ни пыталась добавить миндалевидности глазам и аристократичности профилю, широкая как лопата челюсть сводила все усилия на нет. Только кожа и сходила за смуглую, даже с оливковым отливом. А был еще акцент. Правы все филологи, единогласно считающие фонетику самым трудным и самым аутентичным разделом языка. Инесса, так ее, Касьянова неслабо имитировала московский выговор, умудрялась ловко ввернуть все эти испанские межзубные, смягченные сонанты и раскатистое полуостровное «р» в свою речь. По слухам, она довольно сносно могла объясниться на испанском, но не более. А если как следует ее подпоить, то малороссийскость всех фрикативных «г», бесконечных «я», вездесущих «ть» перла из нее неудержимым потоком. Однажды по пьяной лавочке она даже призналась, что сальца бы навернула, да с лучком, но – макробиотическая диета. И после этого она смеет поддерживать свою легенду об иностранном происхождении? Три ха-ха. Доминик пригреб руками кудри, мотнул головой, пытаясь хоть немного их укротить, снова пригреб и отправился на бой титанов. Вон она стоит, кровь пьет, вампирка. Высохшая, что ей не очень помогало с по-крестьянски широкой костью, с неестественно черными волосами, убранными в скудный пучок, и густой челкой, в безупречно правильно сочетающихся и совершенно безжизненных шмотках, в безукоризненно уместных в офисе шпильках и с кучей коктейльных колец на пальцах. Анна Винтур, не меньше. Касьянова вертелась около Джина, активно действуя ему на нервы советами, но он, птица подневольная, сопел и помалкивал. Когда Доминик появился поблизости, Джин буркнул что-то невразумительное и резво усеменил прочь. Благоразумные ассистенты уже давно болтались как можно дальше от столь высокого начальства. Доминик иронично подумал, что им пожертвовали во имя собственного благополучия. Предатели и эгоисты. Касьянова отточенным движением вздернула подбородок, вытянула шею, чтобы убрать даже гипотетические складки на ней, прищурила глаза, чтобы они сошли за миндалевидные, чуть поджала губы, чтобы добавить им аристократической узости, и с придыханием заговорила, слегка гундося и манерно слишком твердо выговаривая «т»: - Ах, Доминик, Джин говорил, что это было феноменально. Замечательно, я так рада, что наш журнал может похвастаться еще одной успешной фотосессией, - она угрожающе надвинулась на Доминика, который недвусмысленно сделал шаг назад и скользящим движением завел левую руку, в которую она вознамерилась вцепиться, подальше за спину. – Я даже думаю, что мы сможем претендовать на призы на фестивалях фотоискусства. Просто замечательно, просто замечательно. Думаю, нашим читателям будет кроме этого интересно послушать, что вы думаете о современной моде и как работаете над образом. Журналистка уже ждет, - самодовольно сообщила она напоследок. Доминик вздохнул, кротко посмотрел на нее, на настенные часы, снова на нее и многозначительно приподнял брови. - Увы, не сегодня, милейшая, добрейшая, обворожительнейшая Инес, - чтобы подсластить пилюлю, он даже ударение в ее имени сдвинул на первый слог, - но в связи с невероятной эмоциональной нагрузкой сегодняшней фотосессии, пункт два-точка-пять договора, а также в связи с истечением рабочего времени, которое оговаривается в пунктах два-точка-один и два-точка-два, я не чувствую себя достаточно хорошо, чтобы решиться на интервью. Фотосессия была невероятно насыщенной, Джин превзошел себя, я так устал и нуждаюсь в отдыхе. – Доминик печально вздохнул. - Но Доминик, дорогой, нам всем следует радеть за имидж журнала! И кроме того, корпоративный дух должен поддерживаться всеми членами нашей команды! А вы на сегодняшний момент являетесь лицом журнала, его наиболее узнаваемым контрибутором. Поэтому именно ваши интервью ожидаются всеми с наибольшим нетерпением. - Вы мне льстите, - нежно улыбнулся Доминик. – Я всего лишь красивое лицо с обложки. И чтобы и дальше появляться на обложке и достойно радеть за имидж журнала в меру моих скромных сил, я должен обеспечить мое лицо достаточным отдыхом. Не вам ли, как главному редактору модного журнала, знать, какого пристального внимания требует безупречный внешний вид? Не то, чтобы всем тщательный уход шел на пользу, иногда он может быть слишком тщательным, - задумчиво добавил Доминик, с интересом разглядывая слои тонального крема, консилеров и прочих радостей на ее лице, делавшие лицо похожим на восковую маску, и невинно посмотрел прямо ей в глаза. - Увы, особенно для тех, чей внешний вид является их единственным товаром, - охотно подхватила Касьянова, натянуто улыбаясь. - Поэтому я и не злоупотребляю слишком тщательным уходом, - лукаво посмотрел на нее Доминик. – Мудрость в умеренности. Слышали когда-нибудь? Ну что ж, не буду вас отвлекать от дальнейшего радения за имидж журнала и его корпоративный дух, а я пойду восстанавливать свой товарный вид. Всего хорошего. Царственно склонив голову, Доминик обогнул ее по широкой дуге и направился к выходу, на ходу прощаясь со счастливцами, попадавшимися на его пути. Касьянова прищуренными глазами провожала его. На лестнице, которую Доминик по обыкновению выбрал, вежливая улыбка стекла с его лица, и он сурово поджал губы. Что она там еще задумает, интриганка эта? Что ей неймется-то? Но про это можно и позже подумать. А впереди у него долгий вечер в уютном кресле, любимая книжка, и добрых четыре часа одиночества. Легко слетая по ступеням, Доминик натягивал перчатки. Вадим с суровым видом озирал вверенный ему плацдарм. Доминик поиграл бровями у него за спиной, легонько стукнул по плечу и поинтересовался, многозначительно улыбаясь: - Все спокойно на поле брани? Вадим просиял, сначала утвердительно кивнул, потом помотал головой, затем пожал плечами и счастливо улыбнулся, пожирая его глазами. - Я рад, - сказал Доминик. – Ну что ж, а я на сегодня отстрелялся, теперь можно и домой. Вадим кивнул головой и развел руками. - Хорошего вам вечера! – выдохнул он. – Спокойной ночи! - Спасибо, - отозвался Доминик, отходя от него. – И вам, милейший Вадим. Он кокетливо склонил голову набок, медленно опустил глаза и пошел к выходу. Его лапулька, его машинка стояла на том же месте, послушно дожидаясь. Она призывно моргнула фарами, сигнализация отключилась, Доминик провел рукой по крыше и еще раз оглянулся на биллборд. Под вечерним небом было ясно, что ему не понравилось. Лицо зафотошопили так, что пор не различить даже под молекулярным микроскопом, до такой белизны кожи его довести – это же как постараться надо, и где его родинка?! Доминик закатил глаза, тихо порадовался про себя, что это безобразие будет висеть не дольше месяца, и уселся в машину. Его красавица послушно завелась и тихонько заурчала, приглашая погонять. - Потом, как-нибудь потом, - пообещал он. – А сейчас домой, лапуля. Огни улиц мелькали за окном, люди становились все менее различимыми на фоне сумерек, какую-то чушь пороли диджеи на радио. Доминик включил диск с джазом и, тихо подмурлыкивая, вел машину по вечернему городу. О, еще один биллборд с его рожей. Интересно, на нее хоть кто-нибудь смотрит, учитывая степень его раздетости? Машина была припаркована, Доминик проигнорировал лифт и трусцой направился на пятнадцатый этаж своего элитного дома. Хорошая разминочка, однако. Последние два пролета он прошел неспешным шагом, размахивая связкой ключей. На мгновение замерев перед дверью, он довольно улыбнулся, открыл дверь и вошел. До чего же дома хорошо!