"Отелло"

Снег толстым слоем покрывал здания, деревья и обочины, пышными шапками лежал на столбах и вентиляционных шахтах на крышах домов. Небо было тусклым, свинцовым и основательно застланным слоистыми облаками. Вроде даже туман поднимался. Снег не шел, еще или уже – предстояло узнать ближе к концу рабочего дня, а пока можно посозерцать городской пейзаж с хаотичными застройками, стрелами новомодных стеклобетонных фаллосоподобных небоскребов, суетливым уличным движением внизу и демонстративно белым снегом там, где до него не добиралась цивилизация. Машины частью ехали аккуратно, а частью демонстрировали отличные ходовые качества техники и полную альтернативную интеллектуальную одаренность человеческого фактора. Человеческий фактор упорно стремился даже в этой каше из снега и талой воды, в изобилии водившейся на проезжей части, в полтора раза превышать ограничения скорости, упорно думал, что тормозной путь остается на таком покрытии неизменным, ошибался решеткой радиатора о столбы, но упорно стремился что-то там дальше доказывать. Фонари зажигались, кое-где праздничная иллюминация действовала на нервы эпилептическими перемигиваниями, а за спиной сидели имбецилы и пытались строить из себя продвинутых профессионалов. Брейнсторминг устроили, идиоты. Лучше бы снег у подъезда расчистили. Хоть польза будет. Почему нужно гробить четыре часа на ругань и выяснение отношений, чтобы в итоге все равно воспользоваться давно опробованными идеями? А слева, если чуть-чуть из окна выглянуть, виден биллборд с Домиником, не новый, не про клуб, а про туалетную воду. Хорош, ничего не скажешь, хорош. Так прямо и веришь, что эта приторно-пахучая гадость, и только она одна, способна сделать этого носителя великолепного генофонда еще и Казановой. Небо все темнеет, эти идиоты за спиной все ругаются. И так каждый четверг. Какого лешего и с какого отчаяния он решил эти планерки организовать? Сейчас Касьянова бросится на Ягодинского с обвинениями в полнейшей профессиональной некомпетентности. Хоть бы пельменей порции две со сливочным маслом навернула, урючина пересушенная, и не зыркала голодными глазами; может, подобрела бы. И Ягодинский хорош. Кидается в свою концептуальность, которой, кроме него, никто и понять не может, и забывает про концепцию журнала. Девятнадцатилетним достоинства всяких Феррагамо описывать пытается. А сорокалетним банковским работникам курортного Версаче пытается впарить. И зачем девок пихать в журнал для мужчин и только мужчин – «Хастлеров» мало? И ведь, когда даешь инструкции и требуешь, чтобы он четко им следовал, он делает все на «ура» и на «отлично». Но ему зачем-то нужно доказывать, что он способен на самостоятельную работу. Отис скептически приподнял брови и лениво посмотрел влево. Солнца не было видно весь день, заката как такового не наблюдалось, ночь опускалась незаметно и нескоро, но неотвратимо. Слева небо было уже иссиня-черным. Отис продолжил движение глаз дальше в конференц-зал и даже чуть повернул голову. Скосив глаза за плечо, он имел удовольствие лицезреть повторявшуюся чуть ли не каждый четверг картину. Ягодинский и Касьянова, вскочив со своих мест и чуть ли не уперевшись друг в друга носами, орали про какие-то невразумительные подложки, колористики и выразительность. «Пока они не лягут, у них ничего не получится», -отчетливо произнес про себя Отис, сдержал позыв пожать плечами и снова повернулся к окну. Сейчас еще и Сашуля Варфоломеев начнет свою икру в этот садок вметывать. В окно было видно, как Касьянова схватила какие-то листы со стола и начала сотрясать ими перед носом Ягодинского, который не остался в долгу и начал совершать зеркально похожие действия. Сашуля приподнялся, начал что-то вещать, артистично оперевшись локтем о стол и элегантно закинув другую руку на спинку своего кресла. Надюша Белова, давно и безнадежно в Сашулю влюбленная, решила очистить ему места, чтобы он на него въехал на белом коне и под торжественные фанфары, и начала взывать к здравому смыслу этих ослов. Наверняка же она ему и проект высчитала. А при всем при том не очень красива, совсем не умеет подбирать себе одежду, забывает расчесывать реденькие волосы и выщипывает брови практически под ноль. Нет, Отис и сам не красавец, чего уж там. Отис на этой фразе даже в окно на себя посмотрел. Да, и красавцем даже в пеленках не был. Фотографии его в младенчестве больше обезьянку в полотенце напоминали, чем сына эфиопского дипломата, старшего внука второго сына главы племени, и советской переводчицы, интеллигентки в третьем поколении. Обезьянья челюсть сохранилась, но череп увеличился, и поэтому сейчас все было относительно прилично. Нижняя часть лица была крупной, губы чуть ли не безобразно толстыми, хоть нос неплох. Хорошо хоть надбровные дуги не у неандертальца позаимствованы были. Несмотря на европеоидную мамашу, кожа у Отиса была почти черной, совсем чуть-чуть разбавленной белой кровью, как хороший горький шоколад, сыто переливалась, что атлас, гладко выбритый череп многозначительно поблескивал под уймой ламп. Отис повернул голову вправо. Небо еще цеплялось за невразумительно-серый цвет, но уже безнадежно и без особого энтузиазма. Ночи быть. Если эту псарню не успокоить, то они и до полуночи грызться будут. Шумно выдохнув, дождавшись, когда все примут к сведению его перемену настроения, Отис повернулся к остальным. Касьянова практически инстинктивно откинула голову и приняла томный вид. Ягодинский ревниво посмотрел на нее, а затем на Отиса. Сашуля неспешно откинулся на спинку кресла и поощрительно улыбнулся Надюше. Та смутилась, покраснела и уткнулась в бумаги. Отис неторопливо пошествовал к кофе-автомату. Пусть щенятки еще немного попыхтят, успокоятся, а тогда можно будет и инструкции раздавать. Мерный звук шагов не до конца скрадывался ковром в не очень большом конференц-зале, да еще и Отис давным-давно приучил себя демонстративно привлекать внимание, хотя беззвучной ходьбе был научен. Со сложенными за спиной руками он величественно нес к столу с кофе свое крупное тело, глядя прямо перед собой. Лицо его было, как всегда, безмятежно-суровым. Час демократии закончился, перерыв, а потом возвращаемся к авторитаризму. Пусть готовятся протоколировать. Машина бесцеремонно перемалывала кофе, потом делала двойную порцию. Отис высокомерно игнорировал остальных, созерцая струю кофе. Подводим итоги. Касьянова не смогла придумать ничего нового, интервью с Домиником – единственная ее относительно здравая идея, но зачем так на ней зацикливаться? Ягодинский зациклился на синем и голубом всевозможных расцветок, упорно не желая замечать другие цвета, да еще и шрифты эти дурацкие, даже тринадцатилетние нимфетки к ним как к ребячеству относятся, а «Folly» ведь вроде для мужчин делается. Сашуля Варфоломеев уже почти провалил две рекламные кампании и активно взялся за третью. При этом Надюшины идеи либо искажает, либо игнорирует. Избавить от него «Folly», и пусть развлекается в «Симбе»? Там его айкью как нельзя к месту придется. А Надюшу на его место, и особо указать козе Касьяновой о ее полной автономности. Отис взял чашку и пошел к своему месту все тем же неспешным шагом. Касьянова следила за ним алчным взглядом из-под плотной челки, постукивая подушечками пальцев по столу. Хорош, животное, ой, как хорош! Она даже и объяснить не могла, чего в нем больше вожделела: то ли необхватных плеч и этих огромных рук, то ли бочкоподобной груди, то ли колонноподобных ног. А может, и губ, этих крупных толстых твердых губ, которые наверняка способны на чудеса облагодетельствования. Да и учитывая его происхождение, оснащен он должен быть тоже более чем прилично. Говорят же, что у африканцев достоинство ого-го какое. Касьянова сглотнула, стрельнула глазами по своим коллегам, убедилась, что они так же пристально следят за шествием вождя к месту, сжала бедра и осторожно поерзала на месте. Как было бы здорово его получить! Но ведь не дастся же, гад! Не дастся. А руки – в них и здоровущая полулитровая кружка потеряется, а не то, что эта малюсенькая чашечка. А как бережно он ее несет! Очевидно, чтобы поддразнить ее, Отис скользнул по чашке с кофе пальцами, сел на свое место, откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, чуть напряг губы и медленно поднес к ним чашку. Он держал ее пальцами двух рук – пальцами левой за ручку, и пальцами правой поддерживал ее. Ноздри Отиса дернулись, он вдохнул запах кофе и закрыл глаза. Посидев так, безмолвно, без движения, он чуть дернул уголками губ, оставшись удовлетворенным запахом, и сделал первый глоток. Губы его чуть подались вперед и обхватили тонкий фарфор стенки чашки. Отис отвел чашку и втянул щеки, по-прежнему не открывая глаза. Касьянова вытаращила глаза и заерзала более активно. Отис открыл глаза, сверкнул белками глаз и недовольно посмотрел на нее. Касьянова замерла. Надюша опустила голову, пытаясь за волосами скрыть красные уши. То, как Касьянова реагирует на Отиса, ни для кого секретом не было. Она даже в последнее время мальчиков себе подбирала все больше темнокожих. Но чтобы Отис Лабаде на нее внимание обратил именно с целью уложить в постель или быть уложенным – да не бывать этому. Он если был по бабам, то не по краснодарским выскочкам, а все больше на мальчиков внимание обращал. Это последние много лет было секретом Полишинеля. А вообще – темпераментный, гад. Этого у него не отнять. Надюша ухмыльнулась и опасливо выглянула из-за прядок волос на Отиса. Тот по-прежнему смаковал кофе и явно не желал делиться своими мыслями по поводу услышанного до тех пор, пока не увидит дно. Сделав следующий глоток, Отис посмотрел на стену напротив, на которой нагло выстреливал фонтан из самых что ни на есть неудобоваримых красок, заключенный в рамку, обозванный как-то претенциозно вроде «Благодушная медитация за бокалом утреннего мохито», и за который галеристы содрали с него неприлично приличную сумму. Модно, однако. Интересно, если сестрице обезьяне кисть и палитру дать, она намазюкает так же хорошо или лучше? Отис вздохнул. Кофе заканчивался, повод разводить по углам эту свору исчерпывался, а впереди еще летучка в новом клубе. Да и в остальные не мешает заехать. Он снова скрыл лилово-черные глаза под тяжелыми веками, бережно опустил чашку на блюдце и осмотрел присутствующих. - Ну что ж, подведем итоги, – сказал он глухим баритоном. Касьянова посмотрела на часы и вскочила. - Я в четвертую студию, к Джину. Он сейчас как раз Доминика снимает. Надо же его обрадовать грядущим интервью, - злорадно добавила она. Проходя мимо Надюши, она задержала шаг, высокомерно выдохнула и поцокала к выходу. Отис чуть приподнял левую бровь и проследил, как Касьянова резво унеслась навстречу мощному удару по своему самолюбию. Насколько Отис помнил, фотосессия заканчивалась через пять минут, и больше этого Доминик работать на благо «ОЛ Лтд» даже под страхом смертной казни не вознамерится. Надюша, уже отошедшая от шока, вызванного своим новым назначением, опасливо покосилась на Отиса и снова уставилась на бумаги перед ней. Сашуля сидел, откинувшись на спинку кресла и в задумчивости вертел в руке ручку. Впору было бы вздохнуть с облегчением, но это могло быть воспринято как личная слабость. Ягодинский, гад, пройдется по его новой должности асфальтоукладочным катком. А ведь чего все «Симбу» не любят – хороший таблоид, милый, наглый, отвязный и очень доходный. Можно развернуться. Ягодинский отвел взгляд от двери, за которой скрылась Инесса и не смог не ухмыльнуться. Они с Домиником сдержанно, но не очень незаметно друг друга не переносили. И ладно бы она как-то изящнее свою власть утверждала. Но она же бульдозером перла, совершенно забывая, что Доминик имел в виду разовые съемки для «Folly» и делал их больше развлечения ради. За растяжки в городе, сделанные для всяких там новомодных вещей, да даже для заказов, ради которых к нему на поклон из-за границы очередь выстраивалась, он получал на порядок больше. Говорят, что всякие там Лагерфельды да Дольче с Габбанами ему огромнейшие суммы отваливают не только за то, чтобы он в их шмотках по подиуму прошвырнулся, но и чтобы за попку подержаться дал. А Доминик все посмеивается да отказывается. Летать он, видите ли, не любит. Кожа у него в самолетах пересыхает. Ягодинский осторожно скосил глаза на Отиса Лабаде. Ну да, и этот мавр ни при чем. Совсем. Можно подумать, он Доминика отпустит за границу. Мальчишка-то налево свалит, тут и к цыганке не ходи, к какому-нибудь папику, который ему карьеру обеспечит в два счета, и все на месте. Доминик ведь потрясающе хорош, и пусть росту был изрядного, но двигался с балетной, почти эльфийской грацией. Ягодинский посмотрел на стену, на которой красовалась фотография Доминика из очередной фотосессии. Обложка для прошлогодней «Folly», Доминик был неприлично великолепен. Он так иронично разыграл карту немного пафосного Прекрасного Принца, что читатель не хотел, а улыбался. Плечи красивейшие, шея изящная, ручка так кокетливо к скуле приставлена, губки кокетливо надуты, бровки домиком, ресницы трепещут подобно бабочкам, и мушка эта. Ягодинский улыбнулся. Хорош стервец, охренеть, как хорош! Счастье Ягодинского, личное, незамутненное счастье, что он с этим примадонной ничего общего не имеет. Фотографии делает Джин, и отличные фотографии, а он, Ягодинский, всего лишь размещает их на то место, которое указано царственным пальцем их личного мавра или его личной головной боли – знойной главредши. Касьянова, как бы Доминика к Отису не ревновала, ничего не могла поделать и со своим профессионализмом и делала все, как надо, следя за тем, чтобы хорошие подборки оказывались на хороших местах. Хотя любые ее попытки впрячь Прекрасного Доминика в ярмо работы с общественностью наталкивались на не очень хорошо скрываемые посылы по всевозможным адресам, которые Доминик озвучивал с изысканнейшей вежливостью. Отис закончил разговаривать с секретаршей, кивнул ей и встал. - Благодарю за работу и до следующей встречи, - невозмутимо проговорил он, обводя всех своими нечитаемыми глазами. Чуть склонив голову, он добавил. – Хорошего вечера и до свидания. Неспешно и слегка вальяжно Отис направился к выходу. Надюша подскочила и залепетала что-то о том, что это слишком большая честь для нее, и она не уверена, что справится. Отис выслушал ее, лениво опустил веки, снова их поднял и сказал: - А вы постарайтесь. Надюша осеклась, кивнула головой, заморгала подозрительно поблескивавшими глазами и суетливо начала перебирать бумаги Кивнув головой, он направился к выходу. Больше никто не посмел останавливать Отиса. Ягодинский еще раз посмотрел на те заметки, которые перед ним лежали, потянулся к чашке кофе, появившейся перед ним хлопотами прелестной секретарши, и сделал первый глоток. Надюша сбежала плакать и жаловаться подружкам из отдела кадров. Варфоломеев ушел с гордо поднятой головой, скорее всего зализывать раны в компании таких же оболтусов, как он сам. Секретарша тоже незаметно сбежала. Ворвалась Касьянова и без слов плюхнулась на свое место. Ягодинский ехидно на нее посмотрел. - Ну, и сколько интервью он дал? – лениво поинтересовался Ягодинский. - Сучонок! – выдохнула Касьянова и манерно провела кончиками пальцев по нижним векам. – Звездой себя мнит, гаденыш. Но я ему это еще припомню, ой припомню. Она вздернула подбородок и расправила плечи. - Неужели заставишь в рекламе нижнего белья сниматься? – предположил Ягодинский. – Какого-нибудь эдакого, ремешки – латекс – венецианское кружево, а? Касьянова поджала губы. - Чести много для него, свои телеса в венецианском кружеве демонстрировать, - фыркнула она и снова вскочила. – Так, чаю мне, чаю. Хочу чаю. Она резво понеслась в небольшую кухню, где стояли чашки, чайники и прочая радость. Ягодинский не мог не подумать с присущим ему ехидством, что она наверняка схватится на супермодный белый чай, а пить его будет как пустой кипяток. Ягодинский не ошибся. Касьянова действительно поставила перед собой огромную чашку с почти бесцветным настоем. Скептически посмотрев на него, она поморщилась, но взялась за чашку. - Ты бы не мучилась, а заварила себе нормального чайку, а не это не пойми что. - Что бы ты понимал, - огрызнулась она. – Нектар и амброзия, полезнейшая штука. Полезные вещества просто-таки табунами перемещаются в мой организм. Ты мне лучше скажи, как этому гаденышу нос утереть. - Тебе жить надоело? – хмыкнул Ягодинский. – С тебя же наш мавр семь шкур спустит. - Да при чем здесь наш мавр? – отмахнулась она. - А при том, Инночка, все при том. Ты никогда не задумывалась, почему у Доминика договор с «ОЛ» с такой шикарной оплатой, но с такими щедрыми условиями работы? – Ягодинский многозначительно приподнял брови в ответ на настороженный взгляд Касьяновой. – И ты никогда не задумывалась, почему вокруг Лабаде до хрена всяких мотыльков вьется, но откуда бы то ни было, с любой пьянки он уезжает один. Почему? – поощряюще поинтересовался он. - Иди ты! – выдохнула она. Глаза ее мгновенно приняли более соответствующую им от природы круглую форму, тут же округлился и рот. – И давно? Ягодинский лишь дернул плечами. - Знал бы, сказал бы, – буркнул он. – Мне вообще кажется, что договор с ним был подписан уже после того, как они замутили. Касьянова совершенно неприлично поставила локти на стол и оперлась на них, ссутулилась и опустила плечи, расставила ноги пошире. Была бы у нее грудь законного четвертого размера, она бы и ее на стол вывалила и на нее оперлась. А так невнятные бугорки, да и то скорее всего поддерживаемые всякими подкладками, печально повисли в пяти сантиметрах от стола. - Идрит твою... – задумчиво произнесла она и внезапно загоревшимися глазами посмотрела на Ягодинского. – А что ты думаешь по этому поводу, главный сплетник? Ягодинский пожал плечами и загадочно улыбнулся. Биллборд смотрелся удивительно уместно на фоне темного неба. Как-то интересно была подобрана цветовая гамма, что Доминик был похож то ли на ледяного принца, то ли на водяную фею, но был весь теплым и манящим. Изумительно красивым, как всегда. Его не могла испортить никакая криворукость художника. И даже фотошоп не особенно его обезобразил. Только идиоты мушку убрали, совершенно прелестную, восхитительно соблазнительную мушку, которую он, Отис, обожал. Одна надежда в сегодняшней фотосессии на Джина, чьего чутья должно хватить на воспевание и этой детали. Отис стоял в тени и безнаказанно любовался Домиником добрых десять минут. Вроде бы и знакомо все было от и до, и изучено, а все равно каждый раз как первый раз. Эти волосы, крупными кольцами касавшиеся плеч, золотом отливавшие в желтоватом свете уличных фонарей и загадочно мерцавшие под зеленоватым неоном подсветки, этот чистый, сказочно красивый лоб, эти брови, бывшие контуром крыльев непоседливой бабочки, эти глаза с блудливыми, нетерпеливыми, лукавыми, упрямыми искорками, эти скулы, этот нос, эти плечи, эта талия, эти ноги... Да, ноги замерзли стоять в офисных туфлях в снегу. Пора и честь знать. А на красоту скул и плеч можно и дома полюбоваться. Вживую. Отис неспешно входил в здание третьего клуба, который он вознамерился посетить за этот вечер. Не то, чтобы это было необходимо. Команда была подобрана относительно давно, работала надежно и нареканий не вызывала, более того, неоднократно поощрялась и даже вполне заслуженно. Отис демонстративно пошел к главному входу, хотя мог войти и через служебный, воспользовавшись мастер-ключом. Но он не хотел портить себе замечательный и почти закончившийся вечер еще и протискиванием в заставленных коридорах, недоуменными, встревоженными и даже испуганными взглядами персонала и суетливыми и угодническими попытками менеджеров зала подлизаться, пока разыскивается управляющий. А так охранник быстренько доложит, и управляющий без лишней суеты появится. Очередь перед входом порадовала, ограждение не очень. Отис поздоровался с благоговейно вытянувшимся по струнке охранником и лениво поинтересовался: - Пропустите? - Так точно, господин Ламбаде! – браво отозвался охранник. Отис снисходительно кивнул головой, перевел взгляд на напарника бравого вояки, прикусившего щеку изнутри, чтобы не заржать, подмигнул ему, уголком рта обозначил улыбку и, надменно откинув голову, величественно направился ко входу. На периферии слуха он услышал второго охранника, который, посмеиваясь, начал выговаривать первому за Ламбаде. Иллюминация мельтешила на радость эпилептикам. Музыка гремела, и фоном шел гул голосов. Зал был полон. И народ прибывал. Отлично. Отис скользил взглядом по головам на пути к бару, время от времени кивал головой знакомым, оценивал, кто обеспечивает ему доход сегодня. Получалось, что мелкота. Догуливают последние относительно свободные деньки перед сессией. Что в клубе будет твориться на Новый год, представлялось с большим трудом и содроганием. Клуб был модным, соответственно золотая молодежь валила валом. Дойдя до бара, Отис скептически посмотрел на слишком изящные табуреты и решил постоять, чтобы не причинить неоправданный ущерб мебели своей тушей. Бармен посмотрел на него, замер, испуганно оглянулся, снова повернулся к Отису, кивнул головой в знак приветствия и продолжил обслуживать клиентов. Он и его коллега не справлялись, а клиентов все прибывало. Вынырнула менеджер, судя по табличке, Алина, барышня лет двадцати трех от роду, изящная, с ярко накрашенным ртом и слегка подкрашенными глазами. Волосы у нее были туго стянуты на затылке в пучок, и смотрелась она очень и очень неплохо. Не вызывающе, но и не невзрачно. Хороша, однако. Отис одобрительно ее осмотрел и чувственно улыбнулся. Девушка кокетливо улыбнулась в ответ и проорала предложение сделать чего-нибудь выпить, потому что бармены заняты с клиентами. «Двойной эспрессо!» - проорал в ответ Отис, с огромным удовольствием склоняясь к ее прелестному ушку. Она кивнула головой и очень ловко переместилась за стойку бара. Отис продолжил оглядывать зал, прислушиваться к работе диджеев и слегка постукивать носком туфли о пол в такт музыке. Неплохо. Не очень изобретательно, но неплохо. Минут пять так постояв, он скосил глаза на барную стойку и с удивлением обнаружил чашку, терпеливо его дожидавшуюся. Девушка-менеджер очень мудро выбрала позицию неподалеку, чтобы и не мешать созерцательному настроению самого главного босса, но и быть готовой отреагировать по первому движению его бровей. Отис одобрительно ей улыбнулся, совсем чуть-чуть, краешком губ, взял чашку и снова переключил внимание на сцену. Эх, молодость-молодость, подумал он, вспомнив свое прошлое. Он тоже на сцене выделывался. Чуть ли не Чаком Берри хотел быть, Бобом Марли, хорошо хоть вовремя успокоился. Лучше быть хорошим директором издательского дома, чем средненьким музыкантом. Отис допил кофе, положил деньги за него и пошел к кабинету управляющего директора. Тот терпеливо дожидался его у входа в зал. Отис лениво пожал ему руку и предложил идти впереди. Управляющий кивнул головой и шустро рванул к кабинету. По дороге он размахивал руками, рассказывал про то, что было сделано с прошлого раза и что нет, боязливо оглядывался, пытаясь на каменном лице очень большого босса разглядеть эмоции. Дело, конечно, бесполезное, этот истукан не особо на них расщедрится. Даже похвалу отпускает с губ снисходительно, и не поймешь, доволен он или недоволен, что не пожертвовали животом на его благо. Отис же скользил глазами по стенам и потолку, посверкивал белками глаз в приглушенном свете служебных коридоров и не спешил высказываться. В кабинете управляющий робко предложил ему свое кресло, но Отис, вежливо поблагодарив, опустился на стул для посетителей. Он отказался от кофе, попросил воды и поинтересовался, как дела. Управляющий четко и звонко, как на пионерской линейке, начал рапортовать об успехах на вверенном ему поприще и усердно сыпать цифрами. Отис снисходительно кивал головой. Управляющий явно волновался, потому что был новым и необстрелянным, знал наверняка, что вечером его меньше всего интересует бухгалтерия, а больше всего кое-что другое, но забыл. Пора напомнить, что ли. - А помимо этого что можете рассказать? – дождавшись, когда управляющий выдохнется, и чуть потянув паузу, сказал Отис. Управляющий судорожно сглотнул и недоуменно посмотрел на него. - Финансовую отчетность я могу и в своем кабинете посмотреть, - пояснил Отис. – Как дела обстоят в онтологическом плане? Управляющий опустил глаза, пожевал губы и начал выдавать информацию о проверках, которые прошли, тех, которые предстоит пройти, о том, что он предпринял, чтобы проверок было поменьше, кто ему не нравится в коллективе и почему, и кто нравится. - А барышня эта, Алина, которая мне кофе делала? – лениво поинтересовался Отис. - Умная и шустрая, -мгновенно отозвался управляющий. – Очень контактная и бесконечно сообразительная. У нее есть опыт работы барменом в самых, в том числе и самых экстремальных условиях. У нее пока капает испытательный срок, но думаю, она справится. По крайней мере, нареканий не было, - управляющий вдруг осекся и посмотрел на Отиса. – Или уже есть? - Отнюдь, - флегматично покачал головой Отис. – Предыдущий управляющий этого клуба предпочитал видеть женщин за мойкой посуды. - Это не мой случай, - напрягся управляющий. – Мне все равно, девушка она или парень, или даже оборотень. Она хорошо делает свою работу, и это самое главное. Отис улыбнулся, едва заметно, одними глазами. - Рад слышать, - сказал он, вставая. – Ну что ж, было приятно познакомиться. – Отис протянул ему руку. Управляющий без особых раздумий ее пожал. – Вы можете связаться с директором клуба «Небо». Она может подсобить вам немалым количеством ценной информации. Думаю, и у вас найдется, что ей предложить взамен. - Разумеется, - облегченно заулыбался управляющий. – С удовольствием. Конечно. Я буду рад видеть вас снова, господин Лабаде. Отис кивнул головой и пошел к выходу. На него не обращали особого внимания, сотрудники носились, как ошпаренные, от басов вибрировал пол, двери в зал, которые то открывались, то закрывались, порциями впуская оглушающую музыку. Отис вошел в зал. Народу прибавилось, флегматично подумал он, покачивая головой в такт музыке, и градус общего отдыха повысился, куда как повысился. А ведь всего четверг. Желтый дом, как есть, желтый дом. Какое счастье, что Доминик весь этот вавилон не переносит. Отис неторопливо шел к выходу, уворачиваясь от слишком энергичных танцоров, отмечая разные взгляды, от оценивающих до покупающих. Пара барышень в микромини и зашкаливающих декольте попытались обвиться вокруг него, что-то крича прямо в лицо. Отис поморщился, отстраняя их. Входная дверь захлопнулась за его спиной, благословляя тишиной. Небо было высоким и темным, за фонарями его было не разглядеть. Мороз рьяно принялся за щеки, и Отис поежился. Он повернул голову к охранникам, почтительно вытянувшим шеи. - Спокойной ночи, - вежливо обратился он к ним. - Спокойной ночи, господин Лабаде, - отозвался тот, второй. Первый эхом отозвался, смущенно перетаптываясь за спиной. Отис неспешно направился к машине. Домой? Или в магазин, а потом домой? Его личное сокровище наверняка заждалось, надо подлизаться. Охранник в торговом зале очень подозрительно осматривал огромного афроамериканца в роскошном полупальто и щегольских ботинках, усердно выбиравшего конфеты и складывавшего их в уже изрядно наполненную тележку. Нет, вроде ни взрывать ничего не собирается, ни воровать, ни насиловать кассирш прямо посреди зала. Бедняжки снова без подарка останутся. Отис бросил на него высокомерный взгляд искоса. Конечно, на этих морских коров даже на необитаемом острове если и позаришься, то только на пятнадцатый год безнадеги, да и то с закрытыми глазами, а я себе цену знаю, говорил он всем своим видом. Ухмыльнувшись и сверкнув белками глаз, Отис покатил тележку к кассе. Пакеты были сложены в багажник авто, Отис стянул полупальто и бросил на пассажирское сиденье, уселся сам и направил свою колесницу домой. Маленькая свиристулька, которую себе за каким-то перепугом выбрал Доминик – совершенно мелкий Кайман, в который Отис если и помещался, то только на крышу, стоял на месте. Отис нежно провел пальцами по крыше, машина встревоженно пиликнула. Отис ласково ей улыбнулся. Вся в хозяина, как есть вся – строптивая капризулька! Лифт почти не пришлось ждать, Отис вошел в него и нажал кнопку своего этажа. Лифт мягко направился вверх и наконец остановился. Отис вышел из него и пошел к своей квартире. На мгновение замерев перед дверью, он довольно улыбнулся, открыл дверь и вошел. До чего же дома хорошо!