"Отелло"

Снег сменил цвет с искристо-белого на невразумительно-серый, а консистенцию с пушистой на ноздреватую. Ветер был сырым и теплым. А небо по-прежнему серым и невразумительным. Погода была не столько пасмурной, сколько угрюмой. Машины резво проносились по проезжей части, бодро разбрызгивая талую воду на обочины и тротуары. Прохожие старались уворачиваться, насколько просевший снег и наледь на тротуарах им позволяли. Фонари освещали все это безобразие неоднородными пятнами неонового света, которые, смешиваясь с сумеречным воздухом, усиливали общее послепразднично-преддепрессивное настроение. Освещение в помещение особой бодрости не добавляло, будучи местами слишком ярким, слишком белым, слишком слепящим, слишком искусственным. Скромная и присмиревшая Касьянова, нацепившая на себя мышастый костюм и блузку с глухой застежкой, и настороженный Ягодинский, одетый в очень неказистый костюм вялого синего цвета, особых самовосхваляющих оргий не устраивали, говорили мало и почти всегда по существу и совсем не стремились друг с другом сцепиться. Отис, поначалу заинтересовавшийся оживлением в их перебрехиваниях, разочарованно приподнял брови и снова уставился в окно, когда оно очень резко сошло на нет. Было неоправимо скучно, не хватало задора их перебранок, искрометности взаимных оскорблений и экспрессии жестов. В окне отражались манекены, лишь время от времени подававшиеся вперед, но спохватывавшиеся и снова возвращавшиеся в исходные праведно-комсомольские позиции. Остальные члены дирекции тоже явно скучали, обмениваясь не недоуменными, а многозначительными взглядами. Надюша Белова в водолазке, ворот которой усердно натягивала на подбородок, рассеянно переводила взгляд с одного говорящего на другого и опускала его в блокнот, в котором вырисовывала какие-то фигуры, к совещанию отношения не имевшие, мечтательно при этом улыбаясь. После того, как были относительно согласованы все основные рубрики, Касьянова сухим голосом начала излагать концепцию редакторской фотосессии. Надюша, с отрешенной улыбкой выводившая вензеля, подняла голову, прислушалась. Ягодинский начал усердно перекладывать бумаги, пряча глаза, но время от времени косясь на спину Отиса. Отис, с удовольствием рассматривавший, как пешеходы с отвагой Александра Матросова бросаются на зеленый свет на пешеходный переход, прислушался, ожидая хоть чего-то интересного. Надюша недоуменно посмотрела на Касьянову, вещавшую все тем же сухим голосом, не поднимая глаз, держа листы с заметками в подрагивавших руках. Лицо Надюши чуть перекосилось, тоненькие линии бровок съехали к переносице, лоб нахмурился, носик сморщился, рот съехал набок. - Альбион – центральная фигура? – недоверчиво спросила. – Лондонский денди? Сержик?! Ее голос даже осип в конце. С противоположного конца комнаты донеслось вовремя, но не до конца удушенное хрюканье, подозрительно похожее на смешок, которое тут же было покрыто роскошным искусственным чахоточным кашлем. Отис даже голову чуть повернул, глазами кося на действующих лиц. Ситуация его начала забавлять. - Альбион замечательная модель. К сожалению, его недооценивают. При соответствующей работе фотографа, гримера и стилиста он способен производить очень качественный продукт. - Как коза орешки, - не удержались на другом конце комнаты и тут же яростно зашелестели бумагами, скрываясь от гнева Касьяновой. Отис повернул корпус к комнате, со все большим интересом следя за происходящим. - Альбион прекрасная модель, но к сожалению недооцениваемая из-за косности мышления большинства функционеров от моды, - сквозь зубы угрожающе прошипела Касьянова. Надюша набрала воздуха в рот, но передумала, хмыкнула и опустила голову. В комнате повисло упрямое молчание. - Кем он вам приходится, что вы его так усердно продвигаете? – лениво поинтересовался Отис, неспешно обходя стул и садясь на него. - Не более, чем издательский дом «ОЛ» продвигает Доминика, - с вызовом посмотрела на него Касьянова. Отис усмехнулся. - Больше не, можете расслабиться, - легко отозвался он. - То есть? – не выдержала Надюша, встревоженно глядя на Отиса. - Он отказывается продлевать договор, который, кстати, госпожа Касьянова, истекает в феврале, и твердо намерен прекратить свою деятельность на славном поприще служения моде, - добродушно пояснил Отис. Ягодинский поднял голову и уставился на Отиса. - Совсем? – недоверчиво спросил он. - То есть абсолютно, - ехидно прищурился Отис. – Вы не против? - Да мне-то что? – пожал плечами Ягодинский, отворачиваясь. – Будут другие. - Послушайте, но это же глупо, у него потрясающие данные, исключительный талант и замечательные перспективы! – занегодовала Надюша. – Это могла быть невероятная карьера! – она посмотрела на невозмутимого Отиса и замолчала, печально глядя на него. – Он не передумает? Отис отрицательно покачал головой. - Жаль, - опечаленно произнесла Надюша. - Он и так не особо наслаждался своей работой, - мягко пояснил Отис. - Очень ему нужна ЭТА работа... – многозначительно начал и не закончил Ягодинский. Отис скептически приподнял брови и снова обратился к Касьяновой, не особо стремясь скрыть недовольство: - Я поддержу большинство, госпожа Касьянова, в их недоумении по поводу вашего чрезмерного навязывания читателям не самой хорошей модели. Другие варианты есть? Касьянова гневно сверкнула глазами и опустила голову. - А Доминик не согласится на последнюю сессию? – предложила Надюша. – Тем более у него отлично получится образ того самого, - она ехидно посмотрела на Касьянову, - лондонского денди. Отис пожал плечами. - Вы меня спрашиваете? – флегматично поинтересовался он, прищуренными глазами изучая ее. Надюша смутилась и опустила голову. - Договор у него еще не закончен, - хмуро ответил Ягодинский, опираясь локтями о стол и опуская голову. – Согласится, куда денется. Надюша мельком посмотрела на него и снова обратилась к Отису. - Жаль. Очень жаль. Мне кажется, он и на десять процентов не раскрылся, - искренне сказала она. Отис пожал плечами. - Это его право, Надя, и его выбор, - спокойно обратился он к Надюше. – И не самый худший. Доминик заходил в здание вальяжной пижонской походкой, будучи исключительно доволен собой. Последний – и самый сложный – экзамен зимней сессии был сдан, преподаватель остался жив, вполне здоров и не очень потрепан, у Доминика появилась маленькая такая, но интеллектуальная работа, не связанная с сокращениями телес перед камерой, ему предстояли не самые сложные фотосессии, последние в его жизни, как он искренне надеялся, а еще неподалеку должен был подвизаться Сержик, и это была задача-максимум на сегодня. Если в холле здания и должны были быть охранники, то они благополучно прятались вдали от несравненной красоты и элегантности, косяками проносившейся мимо них круглосуточно. Доминик скосил глаза в дверь с вывеской «Служба безопасности», подумал, что служба безопасности за такой толстой дверью явно чувствует себя в полной безопасности, и направился к лестнице, довольно улыбаясь. - Джинчик, дорогой, здравствуй! – ликующе пропел Доминик, неторопливо идя к Женьке Кузякину, он же Кузьминский. Кузякин, увлеченный мегаточной настройкой новоприобретенной камеры, с которой обращался, как не каждая супермама со своим дитятей, только что на подушку рядом с собой спать не укладывал, подпрыгнул, оглянулся, недовольно нахмурился, наконец опознал Доминика, немного попятился, но собрался с духом. - Доминик, ты снова меня напугал, - недовольно сказал он, собрав губы в куриную гузку. Очки его косо повисли на носу, но Джин двумя руками держал камеру и не в силах был оторвать от нее ни одной. Поэтому он попытался качнуть головой так, чтобы очки за счет инерции обрели нужный баланс. Подозрительно жизнерадостный Доминик с огромным интересом следил за пантомимой, бесплатно ему демонстрируемой. Наконец Джин оставил свои попытки, обиженно скосил на оправу глаза, развел их по более естественным осям и печально посмотрел на Доминика. – Здравствуй. Доминик, немного пожалевший, что такой спектакль и так быстро окончился, задержал воздух, нагнулся, чмокнул воздух возле нарумяненной чем-то ядовито-оранжевым, да еще и с блестками, щеки и поправил очки. Джин довольно посмотрел на него и на мир вокруг сквозь их стекла. На голове у него творился неуправляемо-взрывной ужас из трех основных цветов, но маечка, явно стянутая у анимешницы тринадцати лет от роду, была почему-то нежно-розовой с невразумительными серебряными принтами, а шарф напротив насыщенно-изумрудным. - Итак? – поощряюще поинтересовался Доминик. – Концепция? - А ты не в курсе? – неподдельно удивился Джин и безразлично пожал плечами. – Пижон в твиде. Сколько раз было. - Но ты ведь можешь вдохнуть свежее дыхание в такую банальную концепцию, не так ли, Джинчик? – промурлыкал Доминик. – И наверняка у тебя есть идеи, у тебя не может не быть идей, не так ли, дорогой? Джин скосил глаза вправо, затем влево, затем воровато оглянулся и многозначительно посмотрел на Доминика. Тот торжественно прикрыл глаза и преувеличенно осторожно огляделся. Джин сделал два шага к стене и стал у нее полубоком к остальному помещению. - Касьянова требует банальщину, - на выдохе выпалил Джин, прищуренными глазами простреливая помещение. – И чтобы ты был пластиковым-препластиковым. Джин тяжело вздохнул. - А еще Сержика надо снимать, - печально признался он, опустив голову. Очки сочувственно сползли на кончик носа. – А он никакой. – И совершенно неожиданно Джин признался. - Жалко, что ты уходишь. С тобой было здорово работать. Доминик оперся плечом о стену и оглядел помещение. - Спасибо, дорогой. Мне с тобой было тоже здорово работать, - серьезно сказал он. – Так ты говоришь, пластиковый-препластиковый? Джин с надеждой посмотрел на него. Доминик повернул к нему голову и подмигнул. - Представь: ярко-розовый пол, ярко-зеленые стены, куча мала всякой круглой и яркой дряни, девчонки с белыми лицами и розовыми щеками, ну и я тоже. Джин посмотрел на экран камеры, затем на Доминика. Он ухмыльнулся. - И выутюженные локоны. И черная мушка, - сказал он и заорал. – Ленка! Ленка! Прострел тебе в коленку! Проорав это, Джин сорвался с места, сделал пару резвых шагов от Доминика, но затем вернулся обратно и сказал: - Ты настоящий друг. Спасибо, - и, поколебавшись, протянул Доминику свою руку, которую очень неохотно отлепил от камеры. Доминик торжественно ее пожал. Джин радостно улыбнулся и полетел мешать всем работать. Доминик натягивал свитер, упорно стараясь не думать о зацементированном ужасе на своей голове. Локоны, заламинированные напрочь, не разбить было даже отбойным молотком. Делов-то до дому доехать: десять минут окольными тропами до машины, в ней – до дому, а там по лестнице. Час позора максимум. Жалко, что ни бурки, ни хиджаба в машине нет, чтобы эту беду хотя бы на пятьдесят минут сократить. Остается только надеяться, что, во-первых, он не нарвется ни на каких гопников, которые слишком точно, пусть и не очень нормативно его опишут, а во-вторых, что простой шампунь возьмет этот ужас. Но пока стоит засветить эту красоту у студии неподалеку. Джинчик на радостях не просто растрепал, где Сержик снимается, он еще и Ленку заслал, чтобы она с точностью до секунды выяснила планы бедолаги. Ленка, скептически осмотревшая радостно подпрыгивавшего Джина, меланхолично закатила глаза и подалась на разведку. Вернулась она, довольно посмеиваясь, рассказывая, что фотографы чуть ли не как куклу этого Сержика выкладывают, чтобы хотя бы подобие жизни в него вложить. Вот и не мешает проверить, так ли Сержик плох, как про него все говорят, или люди просто злоязычны. Доминик проскользнул в студию и затаился у двери, наблюдая, как фотограф гоняет своих ассистентов похлеще кавалерийских лошадей, не особо утруждая себя выбором печатной лексики. А богатство и метафоричность непечатной были явно неистощимы в его устах. Доминик прямо заслушался. Хоть на что-то эти несчастные модельки вдохновлять способны, жаль, что это останется недоступным широкому кругу. Сержик на фоне остальных совсем не выделялся. Он был таким же высоким, как все, таким же худым, таким же неулыбчивым, таким же безропотным, таким же блондином, как половина, только что кожа неплохая. Доминик прислонился к стене и начал лениво наблюдать за процессом, который явно находился на излете. Наконец фотограф остановился, пробормотал что-то похожее на благодарность и демонстративно повернулся к ним спиной. Доминик тихо выскользнул за дверь, намереваясь подождать Сержика там. Дверь открылась, выплевывая группки отработавшегося материала. Сержик плелся в кильватере одной из них. Доминик принял максимально простодушный вид и радостно воскликнул: - Альбион! Дорогой! Я так рад наконец с вами познакомиться. Здравствуй, Толечка, замечательные брови, здравствуй, Сашенька, потрясающая челка, здравствуй, дорогой, какая курточка! - на пути приговаривал Доминик, обмениваясь манерными поцелуями и целеустремленно подбираясь к Сержику. Тот похлопал ресницами и решил всем смертям назло принять удар стоя. - Здравствуйте, - вежливо сказал он, вытягивая шею вместо того, чтобы гордо откинуть голову. - Я в восторге от ваших работ! Они просто прелестны! Вы позволите угостить вас чашечкой чая? – счастливо улыбнулся Доминик, подобравшись к нему, подхватив под руку и увлекая к лестнице. Сержик от растерянности даже не сообразил как-то отреагировать. А Доминик заливался соловьем, заговаривая ему зубы, чтобы жертва не опомнилась и не сбежала. Жертва опомнилась, только когда обнаружила себя сидящей в незнакомой машине, пристегнутой и увозимой в неизвестном направлении. Доминик агрессивно вел машину по городу, довольно улыбаясь и постукивая по рулю в коротких передышках под красным светом светофора. Сержик благоразумно молчал. Кафе, у которого Доминик припарковал машину, было маленьким, неприметным и располагалось, на удивление Сержика, совсем недалеко от его дома. - Ну вот мы и приехали, - ласково произнес Доминик. Сержик с обреченным ужасом услышал за невинными словами, как дверь ловушки захлопнулась с металлическим лязгом. На лбу и спине его выступил холодный пот. Доминик повернулся к Сержику. - Прелестное кафе, очень и очень хорошая кухня. А какой здесь подают чай, - легко произнес он, прищуренными глазами следя за Сержиком. – Ну что, вперед? Сержик, испуганно глядевший ему в глаза все это время, облегченно ссутулился, когда Доминик легко выскользнул на улицу и пошел открывать дверь Сержику. Холодный ветер начал закрадываться в салон машины. Сержик, спохватившись, рванулся отстегивать ремень безопасности, но, растерявшись, не смог даже найти его. Доминик, высокомерно стоявший и ждавший его на улице, страдальчески закатил глаза к небу и нагнулся, чтобы помочь. Сержик смущенно поблагодарил его, выпутываясь из ремня, и еще раза четыре повторил свои благодарности, выбираясь на улицу и распрямляясь. Он опасливо покосился на Доминика, но судя по ласковой улыбке того, его не пронять и снарядом с урановым наконечником, а не то, что простыми «спасибами». Сержик плюхнулся за стол, который одобрил Доминик, затем, опомнившись, благопристойно выпрямил спину, сдвинул коленки и положил на них руки. Доминик изящно откинулся на спинку своего стула и пристально посмотрел на него. Сержик сглотнул, но бесстрашно встретил его взгляд. - Добрый вечер, что будем заказывать? – безразлично выпалила официантка, появившаяся у столика, равнодушно глядя на только что пришедшую пару. - Капуччино, - вежливо отозвался Доминик. - Зеленый чай, - виновато посмотрел на нее Сержик. Доминик с наслаждением высокомерно поднял брови и закатил глаза. Сержик, не имевший возможности не заметить это, застыдился еще больше. Официантка ушла за заказом. Доминик по-гестаповски тщательно изучал все более терявшегося Сержика. - Что мы здесь делаем, понятно? – наконец кротко поинтересовался он, безжалостно препарируя Сержика лезвиями своих глаз. Сержик жалобно посмотрел на него. Но на милосердие рассчитывать он явно не мог. Наконец он нерешительно кивнул головой и повесил ее. Доминик бессердечно молчал, улыбаясь. - Что Отис Лабаде не просто занят, а очень занят, ты в курсе? – после бесконечной паузы продолжил Доминик. Сержик отважился посмотреть на него, напоролся на лазерные прицелы глаз, вздрогнул и снова опустил голову. Подумав, он кивнул ей для надежности. Официантка принесла чашки и начала выставлять их перед молодыми людьми. Ей было бесконечно жаль бедную девочку, которую этот пижон размазывает по полу потоньше, чем микробиолог посев бактерий по препаратному стеклу. Но и вмешиваться она не могла. Этикет, так его. Бросив сочувствующий взгляд на бедняжку, она пошла на свое рабочее место. Доминик, терпеливо дожидавшийся ее ухода, все так же целеустремленно расчленял взглядом Сержика, который, побледнев до предела, теперь начал окрашиваться в элегантный зеленоватый цвет. - Что я тебе, гаденышу, руки-ноги на фарш перерублю, твои яйца ими фарширую и тебя же ими накормлю, ты веришь? – ласково улыбаясь, произнес Доминик. Сержик вытаращил глаза и приоткрыл рот. На его лице помимо воли, наперекор логике нарисовалось восхищенное выражение. Доминику даже стыдно стало. Сержик зачарованно кивнул головой и потянулся за чашкой. Доминик отточенным движением потянулся за капуччино. Сделав глоток, он отставил чашку и решил закончить с этой темой. - Еще раз, Сержик, еще раз – и будет очень больно, - равнодушно сказал Доминик, лениво оглядывая помещение. – Кто еще за Отисом бегает? - Касьянова, - игривым тенором отозвался Сержик. – Остальным очень не хочется с тобой связываться. - А тебя чего понесло? Сержик жалобно посмотрел на него и беспомощно пожал плечами. - Она сказала, - виновато глядя на Доминика бархатными собачьими глазами, признался Сержик. - А сам ты чем думал? - Думал, не узнаешь, - пристыженно опустил Сержик голову. Доминик со все большим трудом сдерживал смех. - А теперь? - А теперь так не думаю, - Сержик с надеждой выглянул на него из-за челки. – Я больше не буду, - умильно протянул он и даже брови приподнял для пущей убедительности. Доминик вздохнул и принялся за капуччино. Сержик еще раз потерзал его печально мерцавшими щенячьими глазами, завистливо посмотрел на капуччино и, шумно выдохнув, принялся за чай. Говорить с Сержиком было бесполезно. Доминик поостерегся назвать бы его глупым, как пробка, но какие темы для разговора подобрать, он не знал. На вежливую фразу о погоде Сержик вежливо пожал плечами. На вопрос о любимом напитке посмотрел в потолок. На вопрос о хобби смущенно отвел глаза. Наконец Доминик расплатился за кофе, грозно зыркнув при этом на Сержика, потянувшегося за портмоне. Испуганно прижавшийся к спинке стула Сержик обиженно посмотрел на него и опустил голову. Официантка сурово поджала губы, но стушевалась под тяжелым взглядом Доминика. - Куда тебя отвезти? – поинтересовался Доминик у Сержика, послушно стоявшего рядом и с интересом разглядывавшего машину. Сержик преданно посмотрел на него и голосом отличника выдал адрес. - Садись иди, - обреченно сказал Доминик. Отис с интересом смотрел на конверт, который он никак не ожидал обнаружить в почте. Отправленный Марией Данцевич на имя Доминика Данцевича; очень похоже было на открытку. Интерес сменился недоумением, а затем растерянностью. Доминик упорно не говорил о своей семье, хотя Отис с огромным удовольствием узнал бы о нем все и в мельчайших подробностях, например, в каких пеленках его принесли из роддома, или что он любил на завтрак в детском саду. Или как в школе учился, или, например, с кем во дворе дружил и из-за чего враждовал, и что любил делать на уроках труда, или, например, какой у него был любимый предмет. А еще было бы здорово узнать, чем занимались его родители, на какие кружки водили, куда отправляли на летние каникулы. Отис задумчиво посмотрел на лифт, двери которого уже начали закрываться, и решил сначала добраться до квартиры, тщательно подготовить пути к отступлению, а потом, вознадеявшись на нелетальный исход, вручить открытку Доминику. Он по возможности беззвучно закрыл дверь, тихо разделся и прислушался. Судя по всему, Доминик был в своей заветной комнате, занимаясь любимым хобби. Отис заглянул на кухню, подготовил чашки, распаковал конфеты и взял с собой и направился в рабочую комнату. Доминик сидел, прочно обвив ногами ножки стульев и сосредоточенно подбирал нитки. Натянутая на прикрепленные ко столу пяльцы канва была наполовину заполнена узором. Доминик, сосредоточенно хмурясь и недовольно высказывая себе под нос недовольство оттенками, прикладывал один моток нитей за другим. Волосы его, убранные в задорный хвост на макушке, заворачивались в любопытные кудри. На секунду выпав из рабочего процесса, он вскинул голову, обернулся и просиял, увидев Отиса. - Привет! –радостно сказал он. - Привет, - отозвался Отис, напряженно улыбаясь. Он начал осторожно подходить к Доминику, пытаясь разглядеть в его глазах признаки надвигающегося шторма. Доминик постепенно переставал улыбаться, все напряженнее вглядываясь в лицо Отиса. - Тебе почта, - стараясь звучать как можно более ровно, произнес Отис, протягивая конверт. Доминик посмотрел на него, как не смотрел бы на песчаную эфу, вдруг выползшую из коробки с его причиндалами, а затем взял. Прочитав адрес, он поднял растерянные глаза на Отиса, покорно ожидавшего развязки, потянулся к коробке, попытался найти ножницы, но напоролся только на совсем крохотные ножички для перерезания ниток, снова бросил их в коробку, приподнялся, пытаясь рассмотреть в бардаке на столе ножницы посолидней. Затем встал, бесцельно осматривая поверхность стола, наконец, вспомнил о конверте, бросил взгляд на него, покосился на Отиса, благоразумно отступившего назад, и прикрыл от него конверт корпусом, угрожающе сверкнув глазами. Отис бесшумно сделал шаг назад, затем еще один. Относительно удовлетворенный Доминик вернулся к высматриванию ножниц; что-то вспомнив, он подскочил к стеллажам, на которых стояли коробки с разными инструментами, канвой, нитками, наборами иголок и прочими рукодельными радостями. Отис тихо прикрыл дверь и пошел на кухню. Отис пил ройбос и смотрел на небо. Аромат чая ненавязчиво согревал, забираясь в ноздри и вызывая непроизвольную улыбку; Отис сделал глоток и с наслаждением прикрыл глаза. А за окном была замечательная погода. В кои-то веки небо было голубым, а облака на нем белыми. Легкие, и кружевные, они кокетливо ласкались к солнечным лучам, причудливо меняя узор. Солнце забиралось все выше, делая дни более длинными, а настроение на порядок веселей. Чуть ниже летали птицы, то ли греясь в холодном воздухе, то ли радуясь яркому солнцу. Он обвел глазами дома, стоявшие напротив. Снег основательными шапками лежал на крышах, одним своим суровым и внушительным видом настаивая на действенности и актуальности зимнего времени, а стекла окон всем прогнозам назло радостно посверкивали в морозном воздухе. Дороги были не очень четко видны и, к счастью, практически не слышны. Отис вспомнил давние времена, когда от грохота трамваев, гула транспорта и уличного шума не спасали ни двойные рамы, ни самые высокие этажи. А сейчас за деньги можно купить и тишину, и ор. Доминик обвил Отиса, прижавшись сзади всем телом и уткнув лоб в плечо. Отис чуть повернул голову, бережно положив руку поверх его рук. - Это мама, - тихо признался Доминик. – С Новым годом поздравила. Типа со старым. А открытка долго шла. Я все это время ждал, что мои открытки вернутся нераспечатанными. Они обычно раньше возвращались. А тут открытка пришла. Рука Отиса скользнула чуть выше и ободряюще сжала предплечье Доминика. Он отстранился и, отводя глаза, сказал: - Сделай капуччино, пожалуйста, а? Отис аккуратно повернулся и ласково коснулся щеки Доминика кончиками пальцев. Доминик непокорно дернул головой и сбежал на свое место. Отис подлил себе еще чай, заваренный в чайничке, который был еще более тонкостенным, чем прежний – просто так, на всякий случай, подхватил чашку и взял чашку для Доминика. Он поставил капуччино перед Домиником и пошел к своему месту. Рядом с ним Отис замер, удивленно глядя на стол перед ним, осторожно опустился на стул, разглядывая открытку, и внимательно посмотрел на Доминика. - Прочитай, - буркнул он, принимаясь за кофе. – Там все равно ничего особенного. Отис откинулся на спинку стула. Он был бесконечно тронут решением Доминика, но решил пока придержать слова, а высказаться чуть позже. Текст был банальным, выписанным округлым и упрямым твердым почерком с отлично знакомым Отису наклоном влево. «Дорогой Доминик, поздравляю тебя и твоего друга с Новым годом и желаю вам здоровья и счастья. Спасибо за открытку и твои поздравления. Твоя мама. P.S. Мы с папой будем рады пригласить вас на мой день рождения, это будет скромный семейный праздник, так что приезжайте пораньше». Отис бережно сложил открытку и положил ее перед Домиником. - Ты же поедешь? – жалобно сказал ему Доминик и посмотрел на него беспомощными блестящими глазами. - Конечно, - улыбнувшись, сказал Отис и положил руку поверх его руки. – Я буду рад познакомиться с твоей семьей. Доминик хмыкнул, вывернул кисть и обвил ей запястье Отиса. - С родителями, - поправил он Отиса. – Моя семья все-таки – ты.