Апельсины и Васильки

Камерист охотно постелил своему господину в старой комнате и не стал ни о чем расспрашивать. Добрый слуга всегда молчалив. Однако как бы Его Величество ни был рад, заснуть в старой комнате и на старом матраце ему так и не удалось. И отнюдь не потому, что его мучило одиночество. Просто он чувствовал, что… буря грядет. Буря, что он предсказывал во снах несколько месяцев тому назад. Будто бы чувствовал, как ходит по этой тонкой серебряной нити, боясь оступиться и упасть, но одновременно желает броситься ко дну этого бездонного и темного обрыва. Буря грядет — как бы чистое небо, покрывшееся россыпью звезд, или луна, гордо взиравшая на него, или деревья, заснувшие безмятежными грезами о былом и грядущем, не доказывали ему обратного. Да, в небе не было туч, не было молний, земля не скакала от истошного грохота, а листва, безумная, не качалась под таким же безумным ветром — но и буря эта была не снаружи, а внутри дворца. Его тихое спокойствие этой ночью было показным, трясущимся и злобным. Буря шла, шла быстро, уверенно, разрушая все, к чему она только могла прикоснуться. И почти достигла дворца. Буря грядет — и даже Ливер, и даже сила его любви не способна помешать тому, о чем говорила ему судьба. Или?.. Сердце стремительно ударило в ребра. Его Величество не успел встать. Не успел выбежать. Не успел… спасти. За его дверью кто-то копошился. Надеялся, что старик только спит. И не подумал бы его выпустить, не убив. Ливер только горько усмехнулся и подумал: «Как я был глуп. Буря не грядет. Буря уже пришла, когда я меньше всего этого ждал». Теперь ему не выползти из этой засады. Теперь ему не позвать стражу и не спасти. Теперь ему останется только наблюдать, с каждой секундой заставляя себя все реже и реже дышать. Наблюдать, слыша отчетливый сердца бой в висках, чувствовать, когда Истинный заходится страхом, и как тихо начинает умирать. Бета заломил руки. «Может быть, сыну все-таки удастся спасти отца?» Повел вздутыми костяшками пальцев, прислонился к двери спиной, смотря на призрачную, манящую этим призрачным светом Луну, и произнес: — Я знаю — ты там, кто бы ты ни был, — шорох. Солдатик, кажется, испугался. — Я не буду бороться, не буду кричать — кто я против молодого солдата? Поэтому я прошу у тебя лишь одного, — разрешаешь, надеюсь? — сообщи мне, когда Императора не станет. *** — Ваше Высочество! заговорщики во дворце. Неужели еще не пора?.. О, стойте, Вы же… Рука, в тот момент скоро писавшая что-то, чуть скрипя гусиным пером, осеклась. Тут же в блеклом, чуть оранжевом свете лампадки блеснула светлая, практически белая прядь коротких и чуть волнистых волос: он поднял голову. Карие, теплые, отливавшие медом в маленьком пламени глаза сначала с кротким испугом, а затем со смешливой добротой посмотрели на чуть смутившегося солдата. Омега улыбнулся уголками губ и кивнул, но не стоявшему перед ним бете, а вбок, точно там, за шкафами, тоже кто-то стоял. И это было истинно так — из-за стены и нагромождения книг выплыла статная, высокая, альфийская фигура — принц, которого солдат искал, — только лишь почему-то сутулая и отстраненная — казалось, альфа даже не сразу понял, кто его звал, куда, зачем, точно не слышал ничего вокруг, кроме гула собственного сердца. Только спустя мгновение он оттаял — принялся собирать волосы в высокий хвост — сказал: — Жди. Мы должны застать их врасплох. Как только они войдут в королевскую спальню — прикажи перейти в наступление. К этому времени их солдаты расслабятся и потеряют бдительность, а они сами не успеют навредить отцу. Чем мы быстрее разберемся с солдатами, тем выше шанс, что Император останется жив. Лица солдату он так и не показал, хотя бета, впрочем, того и не требовал. Слишком уж он понимал то, что творилось на душе у альфы. Не хотел бы, но понимал. — Вы знаете, — раздался вдруг голос омеги, продолжившего что-то писать с крайне озабоченным и беспокойным лицом, — риск велик. Пусть заговорщики — я уверен в этом — не собираются отправлять его на тот свет, в конце концов, им его отречение нужно, а не смерть, да от Его Величества они никогда его не получат. Они точно разозлятся, а уж в порыве гнева человек способен на любую подлость… Что ты застыл, офицер? — Я… Мы все сделаем в лучшем виде. Обещаю, я сохраню Императору жизнь или умру на него! — бета тотчас же вскинул голову в своем необъяснимом порыве верности или какого-то иного чувства, но Натан его тут же прервал, при этом почему-то смотря на мужа: — Никогда ничего не обещайте. Даже самому себе. То ли это был такой скрытый укор, то ли просто отстраненность, вызванная недостатком сна — бета так и не понял. Впрочем, надо ли было ему понимать?.. — Ступай. Солдат, поклонившись, вышел. И только дверь за ним заперлась, Натан встал из-за стола, стерев всякую улыбку со своего лица, и подошел к тому углу, где стоял Альберт. Приложив руку к его бледной щеке, он, поморщившись от чего-то, посмотрел принцу в глаза, блестящие сапфирами в лунном свете, и чуть-чуть как бы придвинулся, чтобы поцеловать его губы. Мокрые, предательски мокрые и горящие от слез губы. — Я знаю, что какие бы тут речи тебе не произнес, ты не поймешь. Не сейчас. И все-таки послушай меня, хотя бы попытайся заглянуть мне в глаза, попытайся настроиться, попытайся услышать, что я тебе скажу. Твои предчувствия могут как обманывать тебя, так и быть верными твоему разуму — оттого им невозможно доверять. И ты — не доверяй, не обещай, не надейся. Все здесь меняется слишком быстро, мир так был устроен богами. И все-таки кое-что не поменяется никогда: что бы в конце концов не случилось, я всегда буду с тобой. До конца. — Обещаешь? — альфа чуть усмехнулся, глядя в чужие большие, пылающие темнотой глаза. Они так манили его своей темнотой и редкими искрами отражавшейся в них, точно глубокой воде, Луны. Как же ему в тот момент хотелось окунуться в них и утонуть — как будто нет ничего вокруг, кроме них двоих. Альберт слишком хорошо понимал, что его предчувствие, как пророчество, обязательно сбудется. Если он не будет бороться. До самого конца. — Я боюсь давать обещания, знаешь. Но это, пожалуй, единственное, за что я действительно могу поручиться. У тебя есть мое честное слово, что я буду с тобой до конца. Альберт кивнул, наклоняясь в его губам. — Спасибо. *** В эту ночь бета не спал. Ни Луна, ни ее призрачный манящий свет, ни мягкие подушки и теплые простыни, ни мнимая тишина дворца — ничто не могло заставить его сомкнуть и глаз. Несмотря на такую показушное, искусственное спокойствие, сердцем Ливер прекрасно понимал, что дворец не спит. В груди отдавалось глубоким стуком шумное дыханье заговорщиков, набатом в шуха звенели их почти бесшумные шаги, скрипела сталь их мечей и дерево мушкетов. Он точно чувствовал каждой клеточкой своего тела, как идет эта крохотная армия, потирая сальные руки, как гордо, на каблуках, выхаживает их предводитель, шумя складками своего накрахмаленного костюма. Пожалуйся бета кому-нибудь об этой противной дрожи, о звоне в ушах и неприятном вкусе железа во рту, каждый бы решил, что он всего лишь болен. Но это было совсем не так — он знал. Невозможно не слышать дворец, невозможно не прислушиваться к нему, когда знаешь, что сердце, еще бьющееся твоему в унисон, скоро остановится. Такова природа истинных пар — чувствовать друг друга на расстоянии. И дело тут, конечно, мало связано с запахом. Да, пусть только по нему возможно определить Истинную пару, но со временем от чужого аромата перестает кружиться голова, а узы почему-то лишь крепнут. Такого никогда не почувствует человек, лишенный Истинного — как его сердцебиение барабанит в мозгу, тогда как собственное отдает в виски. Действительно, их сердца бьются друг другу в унисон (по крайней мере, в состоянии относительного покоя), они одновременно дышат, моргают, глотают слюну, ходят и бегут с одной и той же ноги. Не зря считалось в Древности, что армия, состоящая из Истинных — сильнейшая из всех. Скоро сердце, бьющееся ему в унисон, остановится. *** В коридорах дворца зашумела сталь и заливистым смехом разносились между колонн взрывы пороха. Реки крови гуляли по мрамору, краснота булькала, плюхалась, играла с Луной и шипела, шипела, шипела, пополняясь все новыми глотками горячих красных капель. А главное — сердца прыгали, бешеные, неугомонные, испуганные, они стучали, кричали, плакали, сжимались от страха и пыжились, желая наступления благодатного часа рассвета, когда все проснется, успокоится и остановится. Но рассвет еще далеко — самый темный час еще не настал. Между тем только и оставалось, что стоят, сражаться и ждать самой густой темноты — перед рассветом ночь всегда становится темней. Люди стонали от острой стали ножей и сабель, вздыхали и падали от точных и громких пуль, рыдали от боли, молчали от страха за себя, кричали от страха — за других. Фразы, их куски, обрывки, обломки, доносились до каждого уха: «Я не хочу тебя потерять!» То ли высокий голос кричал, то ли низкий — не разобрать. Но точно — полный заботы и волнения, страха и любви, злящийся, заламывающий руки, трясущийся и в то же время такой спокойный, такой сильный, не пускающий, не от-пускающий… «Не смей попирать честь своего короля-ах!» Этот возглас, пронзительный до одури, заглушил треск сломавшейся стали и булькающей из-под нее жидкой и розово-красной, точно детское, разбавленное вино. «Я никогда тебе не уступлю, щенок». А это — чей-то отчаянный злобный шепот, готовый, того и гляди, вытащить из воздуха кинжал и вонзить в своего обидчика. Так говорят солдаты, привыкшие к вечной войне — за себя, за своих близких, за свих людей, свою страну, свой народ, — так сильно и так просто, что совсем забыли о мире. «Тогда идем вместе со мной». Его голос был тверд, но, как и любая подобная ему твердость, хрупок; глубокий, но скрипящий тяжелой сталью; решительный, но скорее не из уверенности, а страха. «Никто не пострадает, если вы сделаете все, как следует…» Он все говорили и говорили, шептали и кричали, храбрились и плакали, пока… Пока все не смолкло. Даже последнее одинокое «ура» почему-то вдруг замолчало… *** На часах три утра. Сердце, чертовка, разогналось не на шутку. Без видимых причин. Ему не страшно, не больно, не хочется бежать. Значит, страшно или больно тут кому-то другому. Ливер понял про себя, что началось. «Обязательно доложи, когда император покинет этот мир». И для чего, вы спросите, весь этот фарс? Зачем, раз самому станет известно, когда единственное такое нужное ему сердце остановится? Конечно, не просто так. Хочется, что ли, отомстить. Ливер понимал, что иначе уже нельзя, что его король зашел слишком далеко, так, что остановить его способна лишь смерть. Но… это больно. Больно терять близких, больно терять родных, больно терять супруга, но в тысячу раз больнее терять Истинного. Не просто человека, которого ты любишь всем сердцем, к которому прикипел, ради которого готов на все, а еще и то, чье дыхание ты чувствуешь, когда засыпаешь. Даже если Истинного нет рядом. Конечно, это не так страшно в тех случаях, когда они слишком молоды, чтобы слышать чужой запах, когда Истинные друг друга не знают и тем более не хотят знать, однако… На секунду даже для тех мир теряет цвет, а сердце пропускает удар. Один раз в жизни — и навсегда. Уже общаясь, такие люди начинают слышать в мозгу стук чужого сердца, слышать с ветром чужое дыхание и задыхаться, если что-то вдруг пошло не так. Привычка, несомненно, формируется годами, но теперь у Ливера ее и не вытравишь. Ричард умрет — и душа беты перестанет жить. Таково это знаменитое счастье и самое каверзное наказание — найти своего Истинного. И, пожалуй, именно за то, что это чудо хочет у него отнять, Ливер будет мстить. Мстить после смерти, пусть это и не принесет ему упокой. Четыре часа. Жар, наконец-то, начинал спадать, а сердце потихоньку замедлялось. А ведь, если подумать, его настоящее сердце билось так же обычно, как билось всегда. Ни убыстряться, ни биться хоть толику медленней оно не хотело и тем более не собиралось. Голова. Вот, где кроются начала всех бед и болезней, вот, где скрываются страхи и слабости, вот, где ты способен и даже рад обманывать. На самом же деле, пульс падал здесь только у одного человека. Человека, который умирал. Ливер встал со своего стула и уж было отправился к двери — так хотелось броситься к нему и проститься! — но ручку так и не открыл. Дрогнула ли рука, заверещала гордость или обида, но факт один — император умрет так, как никогда бы не пожелал. Один. *** — Отец! Его глаза не мигали, губы застыли в странной холодной гримасе — словно он пытался выговорить букву «л», но не успел. Грудь его не вздымалась, а кожа начинала потихоньку синеть: венки проступали из-под лишившейся крови кожи. — Но… никто не успел тебя даже тронуть! Нет-нет, отец, давай, начинай дышать. Не бросай меня. Я умоляю, не бросай!.. Принц упал рядом с кроватью — позволил себе эту слабость на минуту, держа руку Натана где-то на своей плече. Рядом топтались врачи — ран не нашли, даже маломальских ссадин иль синяков. На теле Императора все было сухо и пусто. Он умер, но что его убило, они так и не смогли понять. *** Бета повернул к прикроватной тумбе и достал оттуда давно заготовленную веревку, уже связанную крепким узлом. На потолке красовался чугунный крюк от когда-то висевшей там люстры. Уж не думал Ливер, что использует его для совершенно других целей. Похоже, придется. Все еще чувствуя, как Ричард (его Ричард!) умирал, бета закинул веревку на крюк, придвинул стул, встал на него. И осталось только ждать. Ждать. Ждать, когда ноги косились в сторону, борясь с желанием бежать. Бежать к одной-единственной комнате, путь к которой он выучил уже давно. Почему бы тогда и не побежать? Дело тут не в обиде, не в гордости и не в прощении — в наказании. Ливер верил в справедливость. Каждый, совершивший преступление, должен за это поплатиться. На каждый проступок мир дает подзатыльник, на каждое преступление — наказание. И бета понимал, что сейчас этот мир — он. Да и разве не лучше завоевать для своего человека прощение от Вселенной, чем поддаться собственной слабости? Ливер и так слишком часто был слабым. Встав на стул, он, пытаясь отчаянно удержать равновесие, повесил петлю на крюк; получилось почему-то с первой попытки. Но стул очень шатался — бета спешил. Повесив петлю себе на шею, он начал шептать себе что-то под нос: сожаления, извинения и упреки себе самому. А стул под ним все еще раскачивался, никак не желая успокоиться. Одного неловкого движения нетвердой ногой хватило, чтобы заставить стул покачнуться сильней и упасть. Бета упал вслед за ним, успев договорить лишь одно:

«Люблю».

*** Рассвет. Тихое сиреневое небо играло на окнах, окрашенное тонкими золотистыми лучиками солнца, пока оно само только-только начало проступать над горизонтом — персиковое, складное, молодое и свежее. Над темной линией далекого леса то и дело белыми искрами вспыхивало небо, вновь падая в светлую, рассветную синь, а там, уже далеко-далеко в небесах, на краях этого невозможно огромного полотна мелькали белые звезды, пульсировали и играли, точно не хотели покидать его, точно не хотели гаснуть — хоть бы раз нарушить им то, что было дано заветами предков! — и только Луна ласково подталкивала их в путь, растворяясь в солнечном тумане первее и полнее их всех. Луна знала, что больше она здесь не нужна: теперь, в день, она не могла служить путникам ночным фонарем, не могла стать маяком, который указал бы путь из темноты, не могла больше смотреть на мирно спящие лица людей и их почти небесную красоту — куда уж ей, пора… Однако сегодня она уходила не только быстрее ее подопечных звезд, но и быстрее обычной себя, нет-нет да и пожелавшей бы заглянуть одним глазком в чью-нибудь особенно тусклую спальню. Она стремительно растворялась в этой дымке и, казалось, как будто бы плакала и утопала в пелене из своих неживых слез — точно что-то такое случилось этой ночью, чего она никак не могла вынести. Что-то ужасное, мерзкое, слишком красное и слишком земное, слишком больное и слишком сердечное, слишком… слишком. Это была уже не красота людских лиц, мирно спящих в ее тихими и мягкими лучами, не красота сонных затуманенных глаз, блестящих от ее тусклого, но отнюдь не мертвого цвета, не красота тихих улиц, парков, скверов, деревьев, спокойного моря и спокойной реки… Это была красота иного толка — апогей духа, человеческого страдания, креста, который каждый вынужден на себе носить. Что-то уродливое, но вместе с тем и такое прекрасное… И как бы там ни было, что бы она не увидела там, в одном из мутных окон людского дома, луна все равно собиралась уйти. Ее место все верней и верней занимало жгучее солнце — жаркое к дереву, птице, кусту, а при том холодное к человеку и уже давно мертвое внутри, навсегда потухшее от пережитых им когда-то волнений. Солнце видело столько всего, сколько бы никогда не приснилось Луне, а потому оно и умерло — не могло и не может живое сердце выдержать столько… невзгод и ненастий. Однако люди, наверное, потому такие и одни, потому и считаются такими особенными — сколько бы испытаний и бед они не пережили на своем веку, они никогда не отступят, как будто в самой их природе было заложено сопротивляться и смеяться тревогам прямо в лицо. Сколько бы за тем ни стояло эмоций, сколько бы они ни страдали, ни плакали, ни бились в истериках, ни застывали в молчаливом ступоре, сколько бы всего ни творилось в их душах, они все равно не позволят другим узнать об их буре и сами, во всем только сами, выиграют этот проклятый и, казалось, давно придуманный кем-то всевышним бой. В момент, когда опасность уже стоит перед их носом, они не убегут, сразятся и непременно — пусть хоть через день, неделю или век — выиграют эту битву. Да и как бы ни смогли — люди борются даже со смертью, несмотря на известных для них всех исход. Заложено это непременное в человеке — никогда не отступать перед трудностями и не падать духом. И вот, этот персик солнца, свежий и светлый, наполовину показался над горизонтом и успел тонкими всполохами пробежаться по земле, блестящей листве, траве, деревьям и окнам. Витражи полыхнули радугой — вслед за ним. Колокол застучал где-то в небе; на его зов к площади Весны медленно сползался сонный народ — жители ближайших ко дворцу квартир — пока придворные, слуги и офицеры, зевавшие и измятые, уже стояли под дворцовым балконов и чего-то как будто бы ждали, не иначе, у них по-особенному горели глаза. Кто-то из этой толпы уже знал, что произошло этой ночью — и, верно, отчего так быстро исчезла Луна — и лишь довольно потирал руки, а кто-то о том не думал и думать не мог, потому что не знал, так что заламывал руки и боялся от этой, так нелюбимой человеком, неизвестности. Толпа гудела и волновалась. И лишь по прошествии пяти минут, когда страх людской кучи и ее размер заметно увеличились, на балкон вышли. То была небольшая компания, всего-то из пяти человек — три офицера, сзади и по бокам, и Их Высочества, в центре. Один из них, Альберт, держал в руках заверенную сургучной печатью бумагу, и трясся, как будто от страха. И — вдруг — объявил, почти срываясь на крик: — Император мертв. Молотом. Толпа… наконец замолчала. Не поверила, опешила, не поняла. И лишь кто-то робко ответил ему; потом кто-то еще, еще и еще, пока глас народа не перешел в радостный и буйный, ни на что не похожий гул: — Да здравствует Император! Да здравствует Император!

Да здравствует Император…