Апельсины и Васильки

В окнах блестели рыжие всполохи заката. Эти красные, почти кровавые лучи освещали землю и воду, как факел, и темнили силуэты людей, копошившихся внизу. На берегу реки на коленках стояли омеги, полоща в ней замыленное белье, носки, чепцы и прочую ткань, да так спешили, точно от кого-то бежали, чтобы успеть до темноты, и тянули заунывную песню, провожая ей исписанное кровью солнце. Облака плыли над ними, точно и не замечая людской суеты — нет, они точно млели от их тягучих, как мед, песен и почти останавливались, чтобы окраситься в розовый цвет, отраженный тонущей за горизонтом звездой. Они же, воздушные, легкие, взбитые, словно крем, тенью ложились на витражные купола дворца, домишки с красными крышами, мосты, покосившиеся берега и утесы, медленно, но верно, погружая мир в неминуемую ночь. Если бы он мог так же — стать легким, точно эти облака, и возвысится над землей, улететь прочь от проблем, предчувствий и суеты. А те его мучали практически постоянно — ночью бету настигал один и тот же, до паршивости такой же сон, что он видел еще в начале лета, утром голова раскалывалась от кошмара, поднималась температура, которая буквально придавливала бету к постели, не давая пошевелиться, а вечером вокруг него всего было там много людей, что голова кругом шла, рискуя и вовсе отключиться в окружении этого муравейника. Кое-как он плелся до спальни и, встречая недовольные взгляды мужа, лишь падал на кровать, чтобы встретить уже ставший привычным ночной кошмар. Сейчас был вечер. Ливер как раз сбежал от многолюдных зал и петлял по коридорам левого крыла, посматривая в искрящиеся солнечным светом окна. Грусть и апатия, окружившие его, и породили в голове эту странную романтическую картину — хоть какое-то место, куда можно было сбежать от реальности. Его сердце как-то беспокойно трепыхалось. Дыхание сбилось. Да и все навалилось так сразу, огромным снежным комом, ему на плечи. Навалилось, почти придавливая к земле. Наверное, он слишком устал от всего — достаточно просто было бы отдохнуть, чтобы найти покой и вернуть равновесие истерзанной душе. Казалось, что это действительно так — он слишком устал — но что-то было здесь не так, по-другому, неправильно. Да вот что — Ливер толком и сам не мог понять. Сердце вело его куда-то, подталкивало, тянуло, и он шел, только из-за тумана, заслонившего глаза, ничего не видел. Постучав, он зашел в спальню. «Спит, — подумалось ему с теплотой, — спит. Давно не видел его таким… счастливым». Хотелось подойти, хотелось коснуться тыльной стороной ладони его щеки, хотелось поцеловать, не спрашивая согласия, хотелось лечь и прижаться к нему всем телом, так хотелось почувствовать тепло, которым его император жил, которым горел и которым некогда согревал. Впрочем, последнее время они не старались спать близко — на огромной кровати было много места для того, чтобы поспать вроде и вдвоем, а вроде и одному. Ливер не хотел беспокоить Императора ни своим присутствием, ни своими прикосновениями, которые вдруг стали так для него неприятны, ни своим видом, запахом и дыханием — хотя, кого он обманывает! Сердце отчаянно тянулось к нему, к этому альфе, тело уже само, без подсказок, было готово прижаться к чужой груди и наконец мирно заснуть. Но… поймет ли Его Величество это правильно? бета боялся, что нет. И решил не испытывать судьбу. В тумбе он нашел ключи от своей старой спальне, в которой ныне периодически засыпал. «Пусть уж, — думал он напоследок, глядя на любимого, — никуда же он от меня не денется за эту ночь?..» Как же жаль, что он оказался не прав… *** »…Жизнь — это большая история любви. Такая же всепрощающая, но не терпящая промашек, нежная, но жестокая, ранимая, но способная выдержать все испытания, положенные на десятилетия. Глубокая или поверхностная, пылкая или платоническая, страстная или чувственная — любовь окружается нас всюду. На ней держится все представление человека о людях, о мире, о космосе. Без любви не рождаются и без нее же не умирают. Мы появляемся на свет, уже окруженные любовью — и не обязательно к нам самим. И покидаем этот мир, чувствуя, как любовь, любовь всего мира, отпускает нас, погружая в непроглядную пустоту. И живем мы — только в любви. Живем — любовью. Романтической или дружеской, семейной или всеохватывающей — но живем. Мы дышим ей, слушаем ее, впитываем, словно губка, все слова о любви, все чувства о любви и все мысли — о любви. Любовь — это то, что движет жизнь человека, то, что делает ее полноценной. Даже если в вашей жизни не было и никогда не будет места романтике, дружбе и семье, вы все еще любите — или хоть одну частичку себя, или весь мир. Жизнь — это большая история любви. Любви одиноких человеческих сердец ко всей Вселенной». Очерк «О любви» графа Дж. Аржента. Скучая, Михаэль вновь и вновь листал один из старых выпусков «Факела» — к сожалению, в своей вынужденной иммиграции он не мог позволить себе новый выпуск, пусть ему и хотелось этого. Слишком уж он любил отечественных литераторов* и писателей — сколько бы Эльдар не подначивал его прочитать что-то хотя бы из здешней литературы, но не шел на поводу. В свое время — начитался. Да, та литература была более дерзкой, если не дерзновенной, динамичной и прямой, страстной, резкой, написанной будто в пламенном бреду — у ней было не отнять этот яркий огонь, горящий в книгах, словно высокий костер — в ночи. И все же эта страсть… была ему не по силам. Строки будто набрасывались на него, как дикие звери, будто хотели схватить, загрызть и ни в коем случае не дать уползти назад. Этот напор будоражил и одновременно пугал. Заставлял невольно отшатнуться, закрыть книгу или журнал, откинуться на спинку кресла и отдышаться, точно он не был дома, а сражался со львами на колизейской арене. Нет, это литература определенно была не для него. Для таких, как Эльдар — таких же дерзких, горячих и диких, а не для его спокойного и рассудительного ума. Литература в Империи была другой. Авторы — как-то мягче, строки — как-то нежней, но свободней. Если иностранные тексты ему напоминали языки огня, яркие, резкие, но поверхностные, то эти — воды глубокой реки, тихие, неспешные, но глубокие и блестящие… Никто не стремился напасть на него, чтобы завлечь; нет, его лишь мягко опускали в реку, неощутимо надавливая на плечи, чтобы затем затопить в ней по самую макушку и оставить самого выкарабкиваться из этого литературного безумия. И пусть имперский литераторы подвергались цензуре, их идеи были просты и не стремились бросить вызов кому бы то ни было, пусть их слова не были резки и честны, пусть они плутали, оставляя под собой двойное дно, пусть действо шло медленно и долго, Михаэль все равно любил их творчество нежно и трепетно. Любил и пророчил им большое будущее — произведения, призванные ответить на зов времени, этим же временем окажутся смыты в небытие, а работы с идеями вечными и философскими будут интересны людям всегда — вечные проблемы на то и называются вечными, что они будут актуальны для человека всегда. Аржента он любил особенно — они писал часто, красиво, цветасто, хотя и емко, не давая читателю заскучать. Казалось, описанное им можно было потрогать, почувствовать и услышать — настолько хорошо он передавал картину через слова. Эльдару, впрочем, творчество Аржента не понравилось — а значит, вечера, проведенные за прочтением искусно написанных стихотворений и очерков, отменялись. Хотя принц, всегда отличавшийся прытью, быстро понял, чем можно заполнить подобную пустоту. Михаэль невольно усмехнулся в кулак — тому определенно стоило почитать Аржента. Несмотря на их, казалось, взаимную нелюбовь, разные характер и разный стиль жизни, их идеи были на удивление похожи. Особенно про любовь: «Даже если тебе кажется, что ты один, то знай — это не так. Как бы ты плохо и одиноко себя не чувствовал, вокруг все равно витает любовь — а любовь призвана соединять, а не разрушать». Может, они потому и не стремились друг к другу — почерпнуть нечего, ровно как и дать? Журнал пришлось оставить — Эльдар показался на пороге. Он лихорадочно вертел ключ в замке, точно за ним гнались воры или маньяки — а может, кредиторы, которые отчаянно ждали, когда принц вернет им долг? Как бы то ни было, но выглядел он действительно каким-то взмыленным: волосы встали на затылке, сюртук поднялся почти к подбородку, глаза его блестели красноватым отливом, ровно как и щеки, будто он и впрямь долго и не жалея сил бежал откуда-то. Но вот что-что, а радостную улыбку на его лице Михаэль никак не ожидал увидеть. Глаза, светящиеся этой улыбкой, растрепанные от возбуждения волосы и все такое лихорадочно-счастливое лицо — тоже. Только секунду назад — казалось, что Его Высочество чуть не убили, ну, как минимум разрисовали, дать хоть синяк оставили на скуле, ан нет, теперь — альфа гадал, что же могло сделать принца таким счастливым. Свое замешательство Михаэль прикрыл работой: он принялся разбирать папки, валявшиеся дружной гурьбой на столе, и периодически их просматривать на пример бухгалтерских ошибок. В глаза смотреть даже не думал. Казалось, загляни он сейчас в них, там же и утонет, и никогда не вернется назад. Боязно это — вот так провалиться, вот так пропасть, вот так… сгинуть. Слишком свободно и слишком глубоко. Нет, вместо того альфа только подал голос, взглядом полностью обратясь к бумажкам: — Что-то случилось, мой принц? Вы как-то неважно выглядите. Тот лишь выдохнул, как бы не желая ничего говорить. Михаэль на том вполне бы и успокоился, но — принц прошмыгнул сзади так же тихо, как мышь, и обнял со спины, буквально сдавил. — В последнее время ты слишком много грустишь, Мишель. Но, — альфа хоть и не видел, но точно услышал, как его принц расплылся в широкой улыбке чеширского кота, — я знаю, как это исправить! Михаэль не стал размыкать объятий — даже свою одинокую руку положил на те две, что пересеклись на альфийской груди. окруженному, ему, в прочем, было комфортно, тепло и уютно. Точно к нему притронулся каминный огонек. И сколько бы умом альфа не понимал, что это всего лишь руки, обычные человеческие руки, которые он видел не раз, но… сердце встрепенулось само по себе, оставив доводы рассудка позади. Ему хотелось нежиться в этих объятиях целую вечность. — Что Вы понимаете под грустью, мой принц? Если это значит то, что я практически не веселюсь, прошу Вас поверить, мне не надо веселиться, чтобы чувствовать себя комфортно… — Виляешь. Ты знаешь, о чем я говорю, Мишель. тебе же не нравится столица Брэдоса, а? Не будь букой, я все знаю и вижу собственными глазами, — он притворно надул щеки, чтобы тут же взорваться тихим смешком. От него Михаэль невольно вздрогнул и улыбнулся, похлопав Эльдара по предплечью. — Если Вы сами все знаете, зачем спрашиваете? Порой мне не хватает той жизни в Империи, буду с Вами честен. Но что мы сможем теперь изменить? Уехать еще куда-нибудь, когда только-только обосновались на этом месте? Не будьте настолько безрассудны, мой принц! письмо. — Все куда лучше, мой милый. Эльдар на мгновение опустил одну из рук, порылся ею в кармане сюртука и достал оттуда — впрочем, уже распакованное — письмо, а затем вернул ладонь на место, протянув конверт альфе. Михаэль опустил папку, которую до тех пор все держал в свободной руке, отпустил руки принца и принялся читать развороченное письмо. И чем больше он успевал проглядеть, тем больше в нем крепла уверенность, что это все — постановка и выдумка. Не может это быть так просто! Не может! Михаэль отказывался в это верить. Как вообще возможное такое — они сидели три месяца здесь, на чужбине, пальцем не повернули ради того, чтобы вернуть на родину, а тут… все так просто… кончилось?.. Или это только он один не прилагал усилий для этого? а Эльдар в то время только писал и писал? Хотя что бы это могло изменить! Его разве кто-нибудь бы послушал? Да и альфа сам, если честно, не хотел ничего менять. И единственное, чем могло было объяснить этот абсурд — это сверхъестественным. Неужели все потому, что «пути господни неисповедимы», потому, что «Эльдару воздалось прощение за то, что он защищал свою любовь»? Бред, бред и бред. Михаэль был почти уверен в том, что это ловушка, ошибка, приманка, но никак не правда. — Это не может быть правдой, Эльдар. Вы верите в сказки. — Этот почерк я узнаю из тысячи. Ты знаешь, брат и его муж сделают все, чтобы революция не свершилась. А для этого им, несомненно, придется занять трон. Отец не останется не удел, но ему придется терпеть меня. Терпеть нас. — У Императора больше власти, чем у Его Высочества. Он так просто трон не отдаст. Мой принц, пока мы не получим официальных сведений о том, что в Империи на трон взошел новый правитель, я не подумаю сдвинуться с места. — Хочешь простоять вот так вот несколько дней? А как же более взрослые развлечения… — Паяц, — Михаэль толкнул его в бок, — Вы знаете, что взрослые развлечения мне еще не по силам. Да и сами понимаете, что я имею в виду. — Знаю. Напишешь Его Высочеству ответ? — Охотно. Эльдар так неожиданно резко опрокинул голову альфы, что тот сначала вовсе не почувствовал, как его вовлекли в долгий и чувственный поцелуй. Лишь после он наконец закрыл глаза и отдался сердцу, радостно клокочущему в груди. Да, кажется, их ждет та еще веселая ночь… *** Уже этой ночью их месть свершится. Уже этой ночью они — штрафная рота Имперской армии — сделают то, о чем так долго мечтали. Уже этой ночью они сделают то, о чем поклялись. Сделают во имя отцов и дедов, что оказались заперты в тюрьмах из-за их гражданской позиции, политических взглядов, силы и доступа к той информации, о которой никто из подданных империи не должен был знать. Во имя храбрых товарищей, что положили свои жизни на тайное дело революции, что погибли, выполняя свою миссию, что умерли в пытках, пойманные за политические «преступления». Во имя братьев, которые с раннего детства оказались под угрозой быть пойманными и убитыми лишь за то, что они ходят по этой земле, пьют эту воду и дышат этим воздухом. Они сделают это — пока все еще на свободе. Этим солдатам несказанно повезло, что их еще не убили и не посадили за решетку, как делали с родителями и праотцами, — к счастью, они попали в штрафной отряд, где были вынуждены отрабатывать за то, чего они не совершали. Но! эти альфы и беты еще свободны для того, чтобы нанести Империи последний удар. Пусть правительство — искусный игрок, пусть оно поставило им шах, однако игра еще не проиграна. Мир еще узнает, мир еще поймет, что они и только они смогут выиграть эту партию. Да, они проигрывают битву — но никогда не проиграют войну! Заряженные и уверенные в собственных силах, но все еще молодые и порой несносные, они всей гурьбой решили завалиться в распивочную. Кто-то из них объяснял это тем, что если уж и помирать, то только с музыкой, кто-то же вовсе был уверен, что останется жив, а третьи не думали ни о чем — они отпустили мысли и наслаждались тем, что у них было в эту секунду, в этот момент. Столы, быстро оказавшиеся уставлены стаканами чая и кружками пива, окружили омеги, очевидно, низкосортные мотыльки. То ли они надеялись, что им с этими молодцами что-то перепадет, то ли надеялись на милостыню, всячески изображая свою немощность и истощение. Один из них, тот, что помладше да покрасивее, подсел к единственному как-то по-особенному яростному альфе и пропел тому на ухо: — Эй, парнишка, чего же ты нос повесил? Поделишься своей сокровенной историей с малышом Питом? — а омега и правда выглядел как малыш — с его огромными, как два блюдца, прозрачно-голубыми глазами. так и не скажешь, что ему уже чуть больше двадцати. Альфа, хоть и очарованный его красотой, особенно не распространялся на свой счет. Хмыкнул только: «Не лезь не в свои дела, Пит», — и был таков. Хотя поделиться ему ой как хотелось. Боялся, что не выдержит и расплачется — хоть бы наедине, а не перед солдатней, которая тотчас засмеет его за слабость! Нет, он не мог себе этого позволить. никак не мог. — Хах, и правда, до чего же ты такой строптивый! Даже не хочешь ничего от меня? — Песню. — Песню? Песню я умею, но, извини уж, ты от нее только больше загрустишь. — Чего перечишь? Пой уж, коль сказал! — Будь по-вашему! — и, вдохнув глубоко, он запел: Плачь, земля моя, дуй ветрами буйными — умер славный молодец, что по ком тоскую. Плачь де, разверзайся, плачь, гори огнём — не вернешь мне молодца, хоть страдай по нём! Плачь со мной, земля, плачьте, ветры лютые, и мои побратцы, плачьте вы со мной! Коли вы уж счастливы, коли вы замужние — не забудьте плакаться в поле о Моём! Плачь, со мной, земля, плачь дождями нощными, хоть авось омоешь кровь с чела его — плачь, земля моя, плачь со мной, паскудина, плачь и убивайся, будто я по нём. Ох, ну я же говорил, солдатик, говорил… Пойдем ко мне, расскажешь, что там, как у тебя… — Время мало, — альфа отчаянно пытался спрятать слезы от других солдат, наскоро вытирая их рукавом. — Да и не нужно оно тебе. Тебе понять ли, отребье? Они боролись за революцию, и я буду, несмотря ни на что! — Так они тебе дороги были, братец. Так уж ли стоит оно того?.. В распивочную вошел командир роты и немедля приказал выдвигаться. Альфа тут же поднялся и пошел, как будто не было с ним никакого омеги, разговора никакого с ним не было, а было только прошлое, то нынешняя ночь и новая миссия. И только в голове вертелись чужие слова: «А так уж ли стоит оно того?..»