Та-дам!

Описать чувства Рена в эту минуту просто невозможно. Если бы он не был мастером скрывать свои эмоции, пряча их за улыбкой, то они тут же выплеснулись бы наружу. Но, раз уж он мастак на непробиваемые маски – то виду и не подал. Ну, если только чуть-чуть. Единственное, что ему не удалось скрыть – это удивленный взгляд и едва заметное смущение, выраженное небольшим румянцем и отведенным взглядом. Кьёко послушно разделась – не до конца, но разделась. Она попросила не смотреть на нее, что все послушно и сделали. И едва она присела на деревянный пол и прикрылась мехом (не совсем мехом, нечто вроде овчины, что по сюжету имелась в домике), как уже можно было приступать к съёмкам. Как говорилось выше – описать чувства Рена нереально. Единственное, что было ясно, так это то, что за его непроницаемым взглядом сейчас бушует ураган неопределенных и определенных чувств. Сердце молодого человека колотилось с неописуемой скоростью и, казалось, вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. Ему было неудобно и неловко, мол, ну как так, представиться Кьёко в таком виде: оголенным в нижнем белье. И что до нижнего белья, то уж простите, имелись в виду трусы. Что девушка о нем может подумать?! Да плевать, что это съёмки! Кьёко видела его раздетым! Но все это меркло по сравнению с тем, что это он видел ее раздетой. И ладно уж увидел случайно и все, а тут ему придется касаться ее нежной кожи и… И, черт побери, проводит рукой по ее бедру. Он больше никогда не сможет посмотреть ей в глаза… Совесть его замучает настолько, что ему придется пойти в монастырь. Нет, это уже слишком. Может совесть и замучает, но больше ничего. Единственное, что очень беспокоило актера – что ему двадцать два, а ей едва исполнилось восемнадцать, она была совсем юна. Это единственная причина. Единственная? Так он все это время сокрушался только из-за возраста?! Но эта сцена – доказательство того, что все это ерунда и для любви нет преград, так же как нет и возраста, и времени, и обстоятельств. Ведь в фильме Наоки был старше Сачико лет на семь, а разница между Кьёко и Реном в два раза меньше, к тому же, девушка уже совершеннолетняя. Получается Рен тут один нервный. И глупый. Но зато красивый. Ладно, последнее определение просто чтоб хоть как-то скрасить его пустые принципы и предрассудки насчет возраста (господи, да у них же не в тридцать лет пропасть!). Он подошел к ней. Ох, она вся дрожит, бедняжечка. Она боится его? Или, скорее всего, она боится того, что будет впереди? Нет, Рен не может этого выносить. Кьёко такая маленькая и хрупкая. И пусть иногда кажется фурией, способной постоять за себя – сейчас она просто испуганная девушка. Она хочет казаться несгибаемой и уверенной в себе, но сейчас это у нее не очень получается. А все он, Рен. Что ж, ему придется снова отключить разум и поглотить всего себя в игре. А вот уж потом, как и обещал, он будет бить себя об стенку и ругать на чем только свет стоит. Ну не может он выносить эти перепуганные глаза кролика, которые сейчас принадлежат Кьёко. Волнуется как невеста… Так, так, о чем это он подумывает?! Совсем совесть замучила настолько, что теперь и вовсе можно не обращать на нее внимания?! Ну уж нет. Но ничего! Надо посмотреть на все с другой точки зрения. Несмотря на напряженное положение и не очень веселое настроение и Рена, и Кьёко, режиссер и Яширо сияют от радости. И потом, это скоро закончится и больше обоим актерам не придется так париться. Эта сцена последняя. Последняя с таким напором страстей и чувств. До поры до времени. Рен беспомощно глядел на Кьёко и готов был провалиться сквозь землю. Да, только не смотри на него! Он не переживет твоего взгляда. И это называется профессиональный актер, по которому сходит с ума почти все женское население?! Кьёко сильнее прижала к себе теплую шкуру. Она не смеет поднять на Рена глаза. А он смотрит на нее сейчас? Ох, хоть бы не смотрел! Она не выдержит его взгляда! «Успокойся, успокойся, все в порядке, все в полном порядке. Без паники, только без паники. Держи себя в руках или сейчас закричишь. ААААА! Я не могу так спокойно сидеть! Я умру! Что обо мне подумает Тсуруга-сан?! Ах, он же… Он же… Ох, нет, у меня язык не поворачивается! Ну почему именно это?! Я бы отдала все что угодно, лишь бы попасть в любое другое положение!» – мыслила Кьёко с бешеной скоростью. Рен удивился самому себе: - Могами-сан, простите меня, я наверно вас ужасно смущаю… Кьёко готова была поспорить, что покраснела до кончиков пальцев. - Все в порядке, Тсуруга-сан, - выдавила она. – Это же наша работа. Работа, работа, работа… Неужели для нее это означает лишь работу? «О, господи, о чем я думаю… Какой я лицемер… Могами старается лишь потому, что это ее работа. Как я мог быть так глуп, что мог помыслить, будто не для меня одного это значит нечто больше… Как я был глуп! Конечно же, она даже не подозревает о твоих чувствах. Яширо напрасно старается. Я никогда не смогу раскрыть ей свое сердце. То, что я могу касаться ее тела и то, что я могу быть так близко к ней – всего лишь иллюзия. Всего лишь мираж, который с окончанием съёмок навсегда испарится. Она уйдет – и мои чувства вместе с ней. Она никогда о них не узнает, а мое сердце будет принадлежать только ей. Оно принадлежит только ей». - Готовы? – поинтересовался режиссер. Оба кивнули. Рен на удивление уверенно лег подле Кьёко и склонился над ней. Ну, а что ему еще оставалось? Такова была роль. - Мотор! ~ Тишина; лишь шум аппаратуры. Камера увеличила масштаб. Никто не смел нарушить безмолвие, будь то угроза пожара. Актеры входили в роль. «Кьёко-сан всегда почему-то так бледнела, когда речь заходила об этой сцене, - подумал Огата-сан. – Я догадывался об ее и Тсуруги-сана отношениях, но…» По Кьёко прошлось электричество и мурашками пробежалось по каждой клеточке тела. Ах, хоть бы этого никто не заметил! Она же умрет, если кто-нибудь это заметит! Это электричество отличалось от того, которое она испытывала раньше, но все равно оно также знакомо бросало ее тело поочередно то в жар, то в холод. Никогда она такого не чувствовала и никогда не испытывала того, что ощущала сейчас. Никогда она не была настолько близка с мужчиной, и никогда ее не переполнял такой страх и отчаяние. Она боялась, сама не зная чего. Даже если Рену было не по себе, он все равно действовал очень профессионально и, заткнув все то, что накопилось в его мозгу, делал то, что от него требовалось. Он уверенно и в то же время очень нежно провел рукой по бедру Кьёко и почувствовал на себе ее мурашки. Девушка лишь закрыла глаза на то время, пока камера не снимала ее и Тсуруги-сана лица. Ее голова на удивление без усилий была полностью пуста. Чего это они? Ну, где там всякие демоны и совесть, чего они оставили ее в покое? Рен, поражаясь самому себе, так вошел в роль, что его рука страстно дошла до талии девушки. Куда это его понесло?! А что было в сценарии? Режиссер, часом, ничего по этому поводу не скажет? А что сама Кьёко может подумать?! Нет, если он будет об этом думать, а то уж точно придется снимать второй дубль и все это повторять, а он этого не допустит. - Снято! – крикнул режиссер. – Теперь снимаем лица. Тсуруга-сан, вы просто читаете мои мысли. Я как раз хотел предложить вам, но боялся, что вы не согласитесь и вуа ля – а вы и сами сообразили. - Простите? – не понял актер. - То ваше движение. Было разумно, нежно провести по бедру уважаемой Кьёко-сан и уже с более горячей страстью дойти до ее талии. Рен не нашел, что ответить. Господи, Огата-сан заставляет его смущаться. - Я… думал, что это было в сценарии, - проговорил Рен, но Огата-сан будто пропустил его слова мимо ушей. Ах так, значит, да? - Так, теперь, - как ни в чем не бывало, продолжил режиссер, - вы должны смотреть друг на друга не отрываясь и нежно-пренежно. Тсуруга-сан, не забудьте провести рукой по ее лицу. И Кьёко-сан, держите его крепче. Но сначала еще пара движений по ее телу и несколько поцелуев. Готовы? Мотор! Рен склонился над Кьёко, и в этот момент их тела коснулись друг друга: грудь девушки соприкоснулась с грудью мужчины; овчина наполовину разделяла их. Кьёко ощутила жар чужого тела и крепче обхватила затылок Тсуруги-сана, вжалась другой рукой в его спину так, что побелели пальцы. Рен еще раз прошелся по бедру девушки, потом заложил одну ее руку назад, сплетя со своей, и медленно сполз к ее ключицам... В какой-то момент ему показалось, что он почувствовал вкус чего-то запредельного. Некий голод охватил его, и Рен не мог насытиться. Некая жажда овладела им, и Рен не мог утолить ее. Как запретный плод – ему хотелось еще, и он не мог остановиться. Он утопал в искушении открывшихся ему возможностей. Как некогда Кьёко – теперь Рен был поглощен игрой и что самое главное – для него эта была не просто игра. Теперь он погибал в водовороте всех охвативших его чувств… Если сравнивать, то эта сцена не сильно отличалась от несколько предыдущих. Главное – держать себя в руках и играть, чтобы самому знать, что ты играешь. А то Рену так вскружила голову обнаженная Кьёко и ее покрасневшие подобно молодому шиповнику губы, что он уже позабыл, что играет роль Наоки. В глубине сознания он это еще понимал, но вот в данный момент ему было не до этого. Сейчас ему было важно, что в его руках – Кьёко, что он может быть так близок к ней, утопать в ее волосах (пусть это и парик), гладить ее нежную мягкую кожу и целовать, целовать, целовать… После съёмок он обязательно себя убьет за такие мысли, но сейчас он может себе это позволить. Благодаря этим съёмкам актер может хоть немного унестись в мир своих мечтаний, где Кьёко может быть так близко к нему. Но это все на время съёмок. Последняя сцена – взгляды. Рен уставился на Кьёко и буквально загипнотизировал ее, потому что ее взгляд тут же был прикован к его глазам. Так, что должен делать сейчас Наоки? О, Рен вспомнил о нем, наконец. Он должен нежно смотреть на Сачико. Ах да, Кьёко же играет Сачико. Молодой человек нежно улыбнулся своей всепокоряющей улыбкой и впился взглядом в глаза Кьёко. Та тоже не отстраняла от него своих глаз, и случилась поразительная вещь. Не столь поразительная как всеми долгожданное озарение, но довольно удивительная для Рена и режиссера – Кьёко озарила Рена и всех, чьи взгляды были прикованы к экрану такой улыбкой, которую никто (в частности сам Рен и Яширо) никогда не видел. Они и раньше видели, как девушка улыбалась, когда была счастлива, но эта улыбка не была похожа ни на одну из них. Она напоминала ту, которая озарила Кьёко, когда Рен обнаружил ее драгоценный камушек Корна, который она случайно потеряла, и который Тсуруга ей собственноручно когда-то подарил. Эта улыбка казалась такой искренне счастливой, что Рен в какой-то момент даже забыл, что это все снимают. - Стоп! Снято! Замечательно! – донесся до обоих актеров голос Огаты-сана. – Превосходно, Кьёко-сан, самая обезоруживающая улыбка, которую я когда-либо видел!