Будет больно

      С тех пор, как Драко Малфой выдал Дамблдору все, что он знал о планах наступления Пожирателей и о своей собственной особенной миссии, обреченной на провал, прошло почти две недели. Первые несколько дней он был абсолютно доволен своим решением. И даже Грейнджер под боком почти не раздражала.       А потом Лорд призвал его.       Это случилось посреди ночи, когда любой человек меньше всего готов к нападению. Ему показалось, что он проснулся от собственного крика, — такая резкая была боль и такой же резкий оглушающий был крик. Он вцепился в свое левое предплечье, прижимая и растирая кожу в надежде, что боль уйдет — но становилось только хуже, что бы он ни делал.       «Вот черт, Грейнджер…» — он пробормотал заглушающее заклинание в надежде, что его вынужденная соседка еще не проснулась от его воплей. Не то, чтобы он беспокоился о спокойствии ее сна. Просто жалость этой маленькой отважной гриффиндорки, которая только тем и славится, что вечно сует нос не в свои дела, ему даром не сдалась.       Он корчился от боли на кровати еще минут пятнадцать. Или двадцать. А может и добрых полчаса… Он не мог определить точно. Но он точно знал, что это не в последний раз.       На следующую ночь все повторилось, как он и ожидал. И на следующую. И еще одну. На пятую ночь пытка стала особенно невыносимой — то ли Воландеморт усовершенствовал свой извращенный призыв, то ли нервы Драко уже сдавали… …дикая режущая боль пронзила все его тело, беря начало в Метке и молнией отдаваясь в каждой кости, каждом органе; выкручивая суставы, заставляя скрежетать зубами в бессильной агонии…       «Помогите», — хотелось кричать, но даже собственный голос не сразу пришел на помощь. А когда Драко смог кричать, то только вопль отчаянной боли вырвался из его груди. Он снова вспомнил о Гермионе, спавшей — спавшей ли? — в соседней комнате и попытался поставить привычные заглушающие чары, но вместо этого он смог только жалко захрипеть и закашляться, выхаркивая сгустки крови.       Он метался по постели, сминая простыни, раскидывая подушки, обнимая себя руками, рыча и баюкая себя на волнах этого безумия, почти теряя сознание. Боль разливалась по каждой самой мелкой мышце его тела горячим свинцом. Будто тысячи иголок впивались в него где-то внутри. Сердце до боли колотилось о ребра, легкие с хрипами пропусками воздух, едва-едва позволяя ему не задохнуться в собственной крови.       Правая рука сама по себе, без какого-либо посыла мысли, потянулась к Метке и начала неистово царапать кожу в попытке содрать ее, вынуть из него, вынуть, — потому что она была больше, чем рисунок на верхнем слое кожи; его предплечье было прожжено ею насквозь, до самой кости, сейчас ему казалось, что Метка везде — даже на сетчатке глаза, у него в груди, во рту, в крови, вытекающей изо рта с кашлем, она в нем, он в ней, он — она, она — всё…       Кое-как Драко скатился с кровати, борясь со спазмами рвоты и желанием спуститься на кухню, найти нож и просто откромсать эту гребаную руку к чертям. Еле различая размытые очертания двери впереди, он поднялся на ноги и пополз к ванной комнате, цепляясь за мебель.       Добравшись до раковины, Драко включил воду и дрожащей рукой смыл кровь с губ и подбородка. Его личная инквизиция слегка ослабила хватку, но желание избавиться от Метки любыми способами не прошло. Он принялся раздирать кожу на левом предплечью с утроенным рвением.       — Малфой!.. — ахнул женский голос совсем близко. Он резко поднял голову и мир взорвался гранатами боли, ярким садистским фейрверком внутри его черепа.       — Малфой, что же ты… Мерлин тебя подери, Малфой! — это была Гермиона. И он был рад ей как никогда. А эти округленные от ужаса темные глаза… «Чего ты испугалась, Грейнджер… Радуйся… Я подыхаю…» — Эй… Пожалуйста, прекрати, это же не выход… — она так медленно подходила к нему, будто боялась, что он на нее набросится.       Еще одно участливое «Малфой?..» и свет потух.