Песнь отвергнутых.

А разговаривать с самой собой намного легче, чем я думала. Ты просто говоришь воздуху. Он не поймет. Не услышит. Не засмеется назойливым голосом молодых монахинь из твоего прошлого. Меня никто не услышит. Ни Паола, ни кардинал, ни та биологическая жестянка, что стоит за стеной. Разговаривать с собой – легко. Сходить с ума сложнее. Одна заклепка. Две заклепки. Три заклепки. Сидеть в этих четырех стенах, весь день. Невыносимо. Черт возьми, я даже не знаю какое время дня. Или ночи? А может наступил конец света, все умерли, и моя судьба – это гниение заживо в этом микроскопическом аду, сверкающем стерильной белизной? Или я уже тронулась головой настолько, что меня решили запереть? Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Я просто схожу с ума. Это весело. Сходить с ума. Будто сбрасываешь свою оболочку и принимаешь истинный облик. Весело, не правда ли? Быть собой. Четыре. Пять. Шесть заклепок. Знаешь, тут вечная тишина... хотя, конечно знаю. Черт возьми, конечно я знаю, что тут вечная тишина, я тут сижу, а не кто-то другой. Я же разговариваю с собой, спрашиваю я, отвечаю тоже я. Я, я, я. Впервые в своей жизни чувствую что я – главная героиня своего небольшого театра жизни. Я. Идиотско звучит, не правда ли? Хотя, я опять отвлеклась. Ха-ха. Я вообще люблю отвлекаться. На фальшивые мечты и надежды, на поиски лучшего. Уже легче разочаровываться. Это как мой личный ритуал, настолько это стало привычно. Жизнь на самом деле ужасна. Война отвратительна. Но эта тишина еще хуже. Она давит, да, она давит на мои уши, сжимая мозг в своих руках. Хотя... у тишины нет рук. Но когда ты один, даже тишина, приобретающая образ человека, дорога тебе. Семь. Восемь. Девятая заклепка повреждена. Она громкая, слышишь? Нет, конечно же ты не слышишь, Элиза. Ты же оглохла. Во всяком случае, так кажется. Ни одного звука не проникает сюда. Тишина. Страшно. Мне жаль глухих людей, если все, что они слышат это все время их существования. Ха-ха. Вру. Мне не жаль их. Мне жаль себя. Только себя, и больше никого. Знаешь, первый час этой изоляции кажется тебе небольшим наказанием. Крохотным. Настолько ничтожным, что тебе кажется, что ты спокойно выдержишь хоть целый месяц. Я тоже так думала. Ха-ха-ха. Инквизиторы, оказывается, не идиоты. Брат Петр не идиот. Они знают, что может произойти с человеком тут. Они видели тысячи других глупцов, что теряли рассудок. И я просто займу очередную строчку в серых отчетах. Про нахальную выскочку забудут, даже Андрей забудет мое лицо, даже учитывая от факт, что я спасла его шкуру. Десять. Одиннадцать. Двенадцатая заклепка оторвалась. Привыкай, деточка. Ты теперь предательница. И всем наплевать, что ты всего лишь хотела перестать быть одной. Пафосно не правда ли? Природа человека вынуждает его искать себе подобных ради общения. Но природа, она просчиталась. Люди слишком умны. Слишком развиты. Природа не успела адаптироваться и раздать всем способность к коммуникации. Про меня она явно забыла. Дала глупый юмор, интровертность характера а потом пошла распивать с госпожой Судьбой самбуку, приправленную виски. Да, я знаю, что слова "интровертность" не существует. Но мне как-то наплевать. И вот я – придурковатая монахиня в Риме. В Риме, понимаете? Там, где нет места неуверенным людям. Там, где тебе дано два выбора – засиять звездой и занять свое почетное место на небосклоне или исчезнуть, оставляя напоминание в виде слабого белого карлика. Знаете, это то, что останется после звезды, когда она взрывается. Так вроде Профессор говорил, хотя кому какая разница. Он много чего говорит. И про какие-то магнитные поля, и про чистую энергию, и про Бога... которого, судя по всему, уже нет. Тринадцать. Четырнадцать. Что я считаю, заклепки? Все равно. Пятнадцать. А что? Я ведь могу чувствовать, дорогие мои. Я словно зараженная клетка, от которой организму нужно избавиться. Из монастыря меня послали в АХ, оттуда в Инквизицию. Вот твой конец, маленькая зараженная клетка. Антитела уже изолировали тебя, и все что осталось тебе – это раствориться, отдав свои атомы на милость организму. Ха, по-моему я перечитала слишком много научной литературы. Знаешь, Бог? Ты там? Ты слышишь хриплые вздохи моей души? Хотя нет, есть ли она? Есть ли душа? Ответь мне, пока мой разум все еще различает что-либо. Я оглохла, Бог. Я не слышу ничего, я не могу учуять запахи, вкус еды похож на пресную воду... Поговори со мной. Я все равно схожу с ума, никто мне не поверит, если ты снизойдешь ко мне. Знаешь, приход Паолы меня обрадовал. Почему? Потому что время в этом комнате течет по своему настроению. Я считала минуту. Я считала заклепки на моей котте. Я считала количество ниток в квадратном сантиметре моей одежды. Я считала, надеясь вернуть время и способность ориентироваться. Приход зама вернул меня к реальности. Она есть. Реальность, она все еще есть. Я не умерла, не сошла с ума, не была сохранена в крио-капсуле для лучших времен. А еще, Бог, она мне сказала прекрасную вещь. Я умру. Это прекрасно, не правда ли? Шестнадцать. Семнадцать. Дальше восемнадцать, не так ли?. . Я умру и прекращу эту нескончаемую цепь попыток меня устранить. Я приду к тебе, продолжая улыбаться, и спрашивая, зачем? За что? За неспособность быть такой же. Как все? За жалкие попытки вливания в коллектив? За рождение? За что? Пафос, деточка, пафос. Он, умение стрелять и язвительность – вот что из чего я сделана. Моя душа не отправиться рай. Ангелам не понравиться существо с искаженным чувством юмора. Ни тебе, Господи. Тебе нужна чистая душа, не так ли? Так скажи мне, как я могу оставаться чистой, проходя сквозь это? Я не нанималась Иисусом, я всего лишь жалкая ошибка молодой горожанки и состоятельного купца. Нет, мне все равно. Я не знаю своих родителей, сухие документы не дали мне ни капли чувств. Кстати, Бог. Ты в курсе, что требуешь слишком многого? Девятнадцать. Двадцать два. Что-то не так? Тридцать пять. Завтра я умру. Задохнусь на костре, или потеряю слишком много крови – какая разница? Смерть по-любому лучше этого кромешного ада. Смерть по-любому лучше моей веры. Ты ее видишь, Бог? Последний лепесток усохшего дерева. Оно было прекрасно лет десять назад. Жаль, что ты слеп и не заметил его. Оно цвело, подпитываемое любовью к тебе. Но это в прошлом. Все же, это твоя вина, что на Земле так мало чистых душ, Бог. Сорок один. Сорок четыре. Пятьдесят два. Что-то не так? Да, но мне все равно. Интересно, а сердце может остановиться, если я попрошу? Шестьдесят восемь. Сто тысяча три. Шестнадцать сотен пятидесяти двух. Сердце, ты слышишь? Три сотни. Восемьдесят пять. Двадцать три. Прошу, остановись... Пятнадцать. Восемь. Четыре. Ну же, останавливайся... Три. Два. Один. Ноль.