Щелчок

Когда мне было девять, я нашла в кармане зажигалку. Кажется, словно этот металлический предмет привязал меня к какому-то моменту моей жизни. Я что-то упустила. - Снова провалы в памяти? Я лежала на мягкой кушетке в кабинете психотерапевта и курила, одну за одной. Со мной случались такие приступы, сначала раз в месяц, потом все реже и реже, и в свои девятнадцать я почти избавилась от этой привычки – уходить в себя и постоянно курить. Бензин в той зажигалке иногда кончался, но я и не думала покупать новую. Глупая привычка переросла в манию сродни фетишизму, я видела некий глубинный смысл в отблесках стали, из-за которого порой впадала в истерики и кратковременные депрессии. И каждая выкуренная мной сигарета отдавала лимонным вкусом. - Давно их не было, да, Док? – в моем голосе звучала ирония. Когда я начала курить? Еще в школе. Зажигалка стала обременять меня своей ненужностью, но я не могла ее выбросить. Это было сродни тому, чтобы отрезать и выкинуть собственную руку. - Я надеялась, что они прекратились, - доктор делала какие-то пометки в моем больничном листе и хмурилась. – Сколько тебя не было? Год? - Десять месяцев и семнадцать дней, - я смотрела на муху, ползающую по потолку, еще по-весеннему сонную. Личинка – это пролог. Я знаю это, но не могу сказать, откуда. Это знание из общего котла мыслей, расположенного где-то за гранью мира. Ни в одной книге, которые я читала, ни в одном фильме, которые смотрела, не говорилось о личинках. Но это пролог, начало, весна. - Есть какие-то продвижения с нашей последней встречи? – Док посмотрела на меня поверх очков. – Помимо того, что истерики прекратились? Может, есть какие-то навязчивые мысли, беспокоящие сны? - Только тот, про коридоры, - я снова потянулась к пачке. – Никаких изменений. Я иду, за мной следят. На этом точка. - И по-прежнему ты не одна? - Не могу увидеть лица, - я закрыла глаза, снова погружаясь в атмосферу своего вечного кошмара. – Он иногда держит меня за руку. В нашу последнюю встречу он так делал? - Кажется, нет, - доктор бегло просматривала карту. – Шел рядом, но за руку не брал. Как ты это чувствуешь? - Физически, - я не лгала, просто говорила то, что ощущала. – Рука у него… теплая. - Это детали сна? – доктор удивилась. - Да, сон ведь очень яркий. Док снова сделала пометку в карточке и погрузилась в изучение собственного почерка. Так прошло несколько минут, в течение которых я пыталась понять, когда начнется первая глава. Личинка станет гусеницей, покроется тонкими волосками и начнет есть. Пожирать меня изнутри. Это тоже из котла знаний? - Еще что-нибудь новое есть? - Нет, пока это все. - Тогда зайди чуть позже, я позвоню. – Она закрыла карту и откинулась на спинку стула. – Мне нужно подумать над некоторыми вещами. - Нет проблем, - я резко поднялась с кушетки, отчего у меня закружилась голова. – До встречи, Док. - Тебя заберут? - Да, Мэри ждет в машине внизу. С этими словами я покинула кабинет психиатра и вышла на залитую солнцем улицу. Навязчивые мысли? Сны? Уже много лет у меня есть одно желание, которое я почти исполнила. Очень дорогое во всех отношениях желание. - Как все прошло? – Мэри сидела за рулем моего автомобиля, в такие дни она не позволяла мне вести машину самостоятельно. - Все хорошо, Док обещала перезвонить. – Я села на переднее сиденье и пристегнулась. - Зачем тебе вообще сдалась какая-то картина? – сестра выехала на проезжую часть и быстро набрала скорость. – Да еще и такая дорогая. О ней даже записей не осталось, только сам холст. Так хочешь ее купить? - Считай, что это мой подарок мне на Рождество, - рассмеявшись, я снова достала сигарету. Пачка пустела. - Все равно я тебя не понимаю. Не смей вешать это в общей комнате. - И не подумаю, устрою себе маленькую галерею. Лимонный вкус. Это паранойя или все сигареты имеют привкус лимона? Я чувствовала, что личинка внутри меня почти стала взрослой гусеницей. Я не видела эту картину много лет, с того времени, как перенесли выставку. И лица того, кто на ней изображен, я не помню. Мы быстро добрались до места назначения. Вообще-то, выкупать музейные экспонаты не принято, но если угробить на сборы средств почти десять лет жизни, перезнакомиться с половиной сотрудников, даже замутить роман с директором… тогда все пути открыты, даже путь к самой редкой работе знаменитого Гуэртены. - Тебя подождать? - Нет, доберусь своим ходом, - я захлопнула дверцу автомобиля. - Я ревную, сестренка. – Мэри улыбалась, но в ее голосе не было и тени веселья. - К картине? - К этой безымянной картине. Интересно, она нарочито так выделила слово «безымянная»? Может, у художника были такие же провалы в памяти, как у меня? Поднимаясь по лестнице музея, я вспоминала фразы из дневников Гуэртены, которые перелопатила за последние десять лет целиком и полностью. Я прочла все сохранившиеся записи о картинах, личные письма Вейса, абсолютно все, что смогла найти. «Я передам душу своим творениям…» Возможно, в этом кроется ответ на то, почему эта картина... дышит? Это все лишь мои фантазии. Пока я не избавилась от этой навязчивой идеи с покупкой холста, я не должна обращать внимание на мелочи. Почему-то мне давно кажется, что только это избавит меня от моей болезни, у которой даже нет названия. Только мое сердце говорит мне, что называется эта болезнь одиночеством. Я ловлю себя на мысли, что хочу полностью уйти в мир своих иллюзий, раствориться в нем, но здравый смысл пока что оберегает меня от этого. Разве что можно совершить попытку привнести иллюзии в реальность, но что он там говорил об этом? «Ценнее не существовать, а делать фантазии явью.» - Неужели моя девочка здесь? – директор как всегда ласков и как всегда отвратителен. - Ты знаешь, что я за картиной. - За этим дешевым рисунком? – дым сигарет Дугласа был неприятен даже на вид, а курил он постоянно. И в данный момент, стараясь привлечь к себе внимание, он выдыхал эти тошнотворные пары прямо мне в лицо. У него есть жена и двое детей. Я никак не могла найти ответ, как они его терпят. Миледи – замечательная женщина, кроткая и милая, хрупкая, словно хрустальный бокал. И она тянет на своих плечах эту жирную тушу, которую даже в шутку сложно принять за ее мужа. А я без зазрения совести разрушаю их «семейное счастье». - Не очень то он и дешевый, - я достала последнюю сигарету из пачки. – Иначе бы я собрала средства на него гораздо быстрее. - Ты просто бредишь этой штукой, - Дуглас отвернулся. – Но раз я обещал своей девочке подарок, его сделаю. - Ты уничтожил записи? - Их и не было. Этот портрет безымянный, о нем нет упоминаний ни в дневниках, ни в письмах, ни в каких-либо сводках. Гуэртена словно и не рисовал его. - Тогда никаких проблем, кто заметит исчезновение не существующей картины? Дуглас посмотрел на меня испытующим взглядом и махнул рукой. - Забирай его и уезжай, у тебя такой вид, будто ты весь день вагоны грузила. - Снова кошмары… Он даже не пошевелился. Ему откровенно плевать на мою болезнь и мои визиты к психиатру. Все, что может беспокоить зажравшегося мужика средних лет – его половые трудности, которых он, судя по всему, не испытывал. - Где он? – я быстро перевела разговор, который и так ни к чему бы не привел. - В кладовке, в чехле. Оставь деньги здесь и иди, меня тошнит, когда я вижу, как ты на него смотришь. Не преминув воспользоваться советом, я оставила конверт с деньгами на столе Дугласа и почти бегом направилась в кладовку. Среди швабр и пыльных щеток, как неземной красоты цветок… Не снимая чехла, я забрала картину и направилась к выходу. Больше меня с Дугласом ничего не связывало, ровно как ничего больше не держало меня в этой галерее. Моя мечта была в моих руках.