Нас растворяют города

«Сегодня. 21:30. Парк у старого входа.» Я пришёл на полчаса раньше. Всегда приходил не просто вовремя, а заранее. Так спокойнее — можно осмотреть территорию, чтобы взять контроль. Над местом. Над ситуацией. Стал под деревом в темноте, не сводя взгляда со скамейки и куска дорожки в жёлтом свете фонаря. Оттуда видно всё. Меня — нет. Вокруг слишком тихо. Даже для этого места. Весна, но людей нет. Только ветер в кронах деревьев и редкие машины где-то за забором. Я прислонился к стволу. Кора жёсткая, цепляется за куртку. Я не двигаюсь — слишком резко замер, чтобы это выглядело естественно. Если стоять достаточно долго — перестаёшь чувствовать руки. Шорох листвы в стороне заставил меня медленно повернуть голову. Рыжий кот на заборе заметил меня и, когда я посмотрел на него в ответ, тот едва дёрнулся и коротко мяукнул. Мы оба замерли. Он сдался первым — чуть принюхался. Я заметил это по слабому движению головы. Потом спрыгнул с забора и сделал несколько шагов ко мне. Остановился в паре метров. Я коротко взглянул на скамейку ещё раз — пусто. Марк опаздывает, а значит, могу позволить себе короткую слабость. Я медленно присел, расслабляя плечи, и вытянул руку вперёд, сняв перед этим печатку. Кот смотрел мне в глаза пристально. Я — почти не смотрел, чтобы дать ему расслабиться. Если отвернётся, уши назад, хвост дёрнется — это уже «стоп» для меня. Но он подошёл ближе. Понюхал пальцы. И, когда попытался потереться, без слов показал мне — можно. Я коснулся его макушки, почесал за ушами. Рыжий уже тёрся о колено. — Парень, не так быстро, — тихо сказал я, едва усмехнувшись. И только я провёл пальцами по его спине до хвоста, как услышал что-то в стороне. Шаги. Тело среагировало раньше, чем я понял — плечи напряглись, пальцы сами сжались. Кот исчез в кустах. Я остался. Смотрел на скамейку, пока на неё не сел высокий парень в спортивной кофте. По затылку и широким плечам я сразу узнал его. Это не Марк. Стоило догадаться, что тот пришлёт его вместо себя. На секунду пожалел, что убрал его из чёрного списка. Но всё-таки вышел. Из тени. Чуть в стороне от мента. Даже не в форме, всё равно оставался для меня ментом. Старше — значит увереннее. Он меня явно недооценивал. Мне это подходило. Не впервой. Молчание сбивает. Ян выглядел иначе. Плечи ниже. Движения медленнее. Как будто ему всё равно, стою я здесь или нет. Хотя он сразу заметил меня боковым зрением. Он повернулся на звук и спросил: — Ты долго? — Нет. Он кивнул, будто ответ ему был не нужен. В руках у него была папка. Тонкая. Он положил её на другой край скамейки. Без паузы. — Это всё, что есть. Оригинала не будет. Я сделал несколько шагов в свет. Фонарь ударил в глаза, я прищурился. Взял папку, сел на край скамьи. Бумага холодная. Чуть влажная, как будто он держал её на улице всё это время. Я не открыл сразу. — Можешь не идти в участок, — сказал он. Я повернул голову. Приподнял бровь, но не спросил ничего. Ждал продолжения. Он посмотрел на меня прямо. Впервые за весь разговор. Глаза в тени бровей — только тёмная полоса рассекала его лица. — С Марком больше не связывайся. Понял? Я секунду просто смотрел на него, а потом кивнул. Будто он сказал что-то, что уже было поздно запрещать. Ветер прошёлся по деревьям и я услышал, как где-то скрипнула ветка. — Хорошо. Он отвёл взгляд после моего ответа. Этого ему было достаточно. Мент ушёл первым. Без «пока». Просто встал, развернулся и пошёл по дорожке. Свет остался за ним, и через несколько шагов его уже не было видно. Я остался один. Папку открыл не сразу. Подержал в руках. Слишком лёгкая. Листы в ней были смещены, края неровные. Чёрно-белая печать, где-то съехала строка. Я нашёл первую запись не сразу. Пальцы скользили по бумаге. Остановились на одной из строк, в которой сразу узнал почерк Рустема. В детстве он писал тем же почерком. С нажимом. Как будто боялся, что его не услышат. 2007 Она говорит, что всё будет нормально. Даже когда не нормально. Я думаю, она говорит это не мне. Я коротко усмехнулся. Со стороны это, наверное, не выглядело как улыбка. Поднялся. Скинул рюкзак с плеч и засунул туда папку. Следом — перчатки, чёрную бейсболку, и балаклаву, которую до этого держал в кармане. Смял всё и застегнул молнию. Закинул лямки на плечи и пошёл в противоположную сторону по пустому парку. Дневник Рустема чувствовал спиной, пока шёл молча. Мне не нравилось слушать музыку на улице. Я переставал слышать окружение, будто доверяя себя ему. Это не обо мне. Тишина — лучше. В ней проще контролировать всё. Звук приближающегося поезда метро резанул неприятно. Перешёптывания незнакомцев — раздражали. Кашель. Рингтоны. Смех. Скрип подошв о пол. Всё это смешивалось в густой, вязкий фон. Я смотрел в окно напротив, наблюдая за сменяющими друг друга станциями, за толпами людей, входящими и выходящими. Каждая минута — новая. Но ощущение повторения не покидало. История циклична. И от этого предсказуема. И мне это нравится. Ещё мне нравится выпивать. Когда пиво попадает в горло, получается расслабиться. Я перестаю оглядываться. Перестаёт шуметь в голове. Редко, но всё же случается. В один из таких разов Надя громко смеялась, ударяя ладонями по столу, пока рассказывала одну и ту же историю из прошлого. Я слышал её слишком часто, поэтому просто наблюдал, какие детали она добавит в этот раз. Не знаю, привирала ли она или просто теряла и добавляла что-то непроизвольно. Память у людей кривая. Когда читаю историю — не верю. Приходится лезть в несколько источников и собирать свою версию. — Желаю тебе оставаться всегда такой сумасшедшей, Дашка, — закончила она и подняла бокал. Я повторил за ней, коротко переглянувшись с Ритой. Мне показалось, она смотрит слишком пристально. Это напрягало. Я старался не подавать виду. Быть странным младшим не хотелось. Просто наливайте мне пива. Я выдержу. — Спасибо, Надюх, — качнула головой Даша. — Мне так приятно, что ты всё это устроила. Она сжала губы, будто сейчас расплачется. Наверняка, я многое пропустил. Как минимум литр фильтрованного. Они становились слишком сентиментальными. Внимание ко мне усиливалось. Мы чокнулись. Все, кроме Алины. Она слезла с героина и не пила вообще. Давилась соком. Я был единственным парнем в этой компании. В какой-то момент разговор зашёл про «мужиков», и я подпёр подбородок костяшками, покачивая молчаливо бокал с остатками пива. В разговор не вступал. — Ладно, перестаньте, — заговорила Марина высоким голосом. Она была самой женственной из этих пацанок. — Мы при Коте это обсуждаем, будто он не мужчина. Рита, её сестра, снова искоса глянула на меня, поправляя капюшон. Зачем он ей в помещении — не понял. Впрочем, Надя иногда делала так же. — У меня вопрос, — Даша поставила бокал на стол и посмотрела прямо на меня. — Сделаешь мне подарок на день рождения — ответишь? Все сразу уставились на меня. Я напрягся, но всё равно кивнул. — Спрашивай. — Кто ты по знаку зодиака? Мои брови едва приподнялись. — Что? — переспросил я, но голос тут же перебился смехом Нади. — Ты как обычно. Ещё натальные карты раскинь! — А что ты ржёшь? — нахмурилась Даша, убирая короткий русый локон за ухо. — Сама по пьяни просила меня раскинуть на тебя и бывшего. Надя закатила глаза и сделала глоток пива. Даша перевела на меня взгляд, ожидая ответа, а я переглянулся со всеми и неуверенно сказал: — Ну, скорпион. Сказал — и сразу пожалел. Все тут же завыли. Даже мрачная Алина чуть оживилась. — Красный флаг, — протянула Рита. — Ну тут даже я бессильна, — усмехнулась Марина, прикрывая губы. — Перестаньте, — шикнула Надя. — Не трогайте моё дитя. Ангел во плоти. Она протянула ко мне руку. Я на секунду замер — слишком заметно, чтобы это было нормально. Но не отстранился. Позволил коснуться плеча. — Не ваш, вот и беситесь, — добавила она, смеясь. — Бывший мой тоже скорпион, — кивнула Даша, доставая сигарету. Подвинула пепельницу в центр стола и передала пачку Наде. — Полный кретин. — Бред это всё, — хмыкнул я, опуская взгляд в пустой бокал. — Какое отношение характер имеет к дате рождения? — Мальчик мой… Я тут же чуть скривился. Сильнее, чем хотел. — …это все знают. Скорпионы, особенно мужчины, — это крайности. Я вопросительно вскинул бровь. — Во-первых — качели. Люблю — не люблю. Верю — не верю. Рита, кажется, кивнула. — Во-вторых — закрытые. Думают, что дохуя загадочные, а на деле просто недоступные. — Целки-патриотки, — усмехнулась Рита, и я от нелепости этой фразы всё-таки дёрнул уголком губ. И снова перевёл взгляд на Дашу. Смотрел дольше, чем нужно. — В-третьих — склонны анализировать, даже когда это нахуй не надо. Ну и, конечно, прямолинейные. Я чуть наклонился вперёд. Поймал её взгляд и не отпускал. — Тогда скажу тебе прямо, — тихо начал я. — Как скорпион не скорпиону. Парни не переваривают таких, как ты. Не потому что ты хуёвая. Потому что ты непробиваемая. На секунду стало тише, чем должно было быть. Надя щёлкнула зажигалкой, затянулась и повернула голову ко мне. Она поняла, что это и о ней тоже. — Мужчины не любят сильных женщин. Делают их слабее. Поэтому… Я дёрнул плечом. Слишком резко, будто сбрасывая что-то. — Раскинь лучше извилинами, чем картами. Если найдёшь. — Вот, — Даша ткнула в меня пальцем. — Обидчивые. Злопамятные. Прямолинейные! — Он тебя уделал, — подвела итог Марина с улыбкой на губах, переглянувшись со мной. Я едва усмехнулся в ответ. Из всей компании смотреть спокойно мог только на неё. Наверное, из-за общей любви к животным. Она казалась мне той, кто хотя бы умел слушать. В разгар вечера мы вышли с ней покурить. Мне больше нравилось делать это на высоте, а не просто за столом. — Как там Луна? — спросил я, когда мы стояли на балконе Надиной квартиры. Позади — недавно окрашенная кирпичная стена. Запах краски слегка дурманил, но сильнее него меня всегда цеплял только бензин. Марина подкурила вслед за мной, кутаясь в накинутый сверху оверсайз-свитер. — Немного бесит Ритку. Вчера еду со стола стащила. А так — растёт. — Бойкая будет, — сказал я с фильтром в губах, наклоняясь к перилам. — Если будешь выпускать — лучше стерилизуй. Иначе заебёшься с котятами. Она наклонилась вперёд, повторяя за мной, и наши плечи почти соприкоснулись. Впереди — такие же дома и садящееся солнце. Меня это не цепляло. — Дорого. Спонсора в виде Марка нет. Кстати… — она повернула голову ко мне, а я смотрел на дёргающиеся от ветра бельевые верёвки. — Когда котята тогда умерли… он ведь писал. Переживал. Я слабо качнул головой. — Ты не знаешь, он… Ну, у него есть кто-то? Моё лицо непроизвольно выдало улыбку, и я повернул голову к ней. Поднёс сигарету к губам, медленно затянулся и так же неспешно кивнул. — Без шансов. Прости. Она тут же смутилась, отводя взгляд к яркому небу и щурясь. — Да я просто так спросила, — Марина поправила свитер, кутаясь в рукава, свисающие с её хрупких плеч. — Он мне не нравится. — Тебе показалось, что ты нравилась ему? — Не знаю, — ответила она негромко. — Похоже, его правда котята интересовали, а не я. Я отвёл взгляд от её лица, стряхнул пепел — он полетел вниз и исчез из виду. — Он домашний, Марин, — сказал я после короткой паузы. — Вряд ли у вас что-то вышло бы, даже если бы он был один. Марина кивнула, рассматривая сигарету в тонких пальцах. Я заметил потрескавшийся лак на её коротких ногтях и кольцо на среднем. Перевёл взгляд на её лицо. — Каково было жить в семье, хоть и недолго? — спросила она. Я не сразу понял, что вопрос адресован мне. — В какой семье? — нахмурился я. — Патронажной? Это ведь не считается. — Почему же? — Там, кроме меня, было ещё пятеро, — затянулся я, и дым вышел медленно. — Тот же детдом, только в чьём-то доме. Мы помогали по хозяйству, конкурировали за внимание. Единственный плюс — я мог жить там с Бесом. — Я представляю, как тяжело было возвращаться обратно. Я усмехнулся. — Было. Марина подпёрла подбородок кулаком, рассматривая меня, и иногда закрывала лицо ладонью, когда ветер колыхал её волосы. — Ты не такой, как все парни. — Я просто скорпион, — пожал я плечами. Она засмеялась и коснулась моего плеча. Я машинально отодвинулся чуть дальше. Она это заметила, но сделала вид, что нет. — Ладно, погнали к остальным, — сказал я, толкая дверь рукой. Смех из кухни был слышен слишком отчётливо, и стены казались картонными. Марина закрыла за нами дверь, и мы пошли по тёмному коридору к свету. Я остановился у слегка приоткрытой двери в комнату, замечая движение внутри. Заглянул. — Бес? — узнал я кота на подоконнике. — Ты что тут забыл? Я зашёл в чужую спальню, а Марина осталась у двери. Подошёл к подоконнику мимо смятой постели, и кот тут же прыгнул на стол, свалив несколько тетрадей. Я тихо выругался, присел и собрал листы. На одном задержал взгляд. Линии были вдавлены в бумагу так, будто их не вели, а давили. Местами лист надорван. Сначала рисунок был похож на очертание лица. Потом — уже нет. Глаза заштрихованы в чёрное. Вокруг — мелкие слова, налезавшие друг на друга: «тише», «нельзя», «ещё». В дневнике Рустема тоже были рисунки, но от тех веяло рефлексией. А эти — давили. — Ты идёшь? — спросила Марина. Я сложил тетради стопкой, оставил на столе и подхватил Беса. Вышел. Прикрыл за собой дверь. Остаток вечера я невольно наблюдал за Алиной. Как она сжимала пальцы, потирала ладони, подолгу смотрела в стену. Будто проваливалась в себя, возвращалась и улыбалась невпопад. Почти не говорила. Когда разговоры о бывших начали утомлять, я завалился на диван у телевизора. В детдоме такой роскоши не было. Я знал, что скоро придётся возвращаться. И от этого было… никак. Безысходность больше не отзывалась во мне грустью. Я не жалел себя. Заставлял возвращаться, обещая, что скоро всё закончится и я стану свободен. Перекинул рюкзак через забор своей тюрьмы. Перелез следом. В темноте сразу заметил движение нескольких огоньков, но не знал, свои это курили или враги. Сделал вид, что меня это не волновало, и просто направился навстречу. Кто бы там ни был, я обязан был поздороваться. Так надо. Приблизился к углу двухэтажного здания, слыша лишь шорох подошв и замечая очертания теней двух человек. Примерно одного роста. Оба ниже меня. — Вернулся, доходяга, — послышался голос Никиты. — Попрыгунчик, блядь, — добавил Ваня. — Привет, — сказал я, протянув руку. В тусклом свете их тлеющих сигарет проступали лица приятелей. Мы пожали друг другу руки, и я присел на бетонный парапет, решив дождаться их и влезть в здание вместе. — У Надюхи был или подружку нашёл? — спросил Ваня. У Никиты на телефоне тихо играл рэп, который я терпеть не мог. Друзей не выбирают. — У Нади, да. У её подруги днюха была. — Симпатичная? — подал голос Никита. — Мне похуй, я из-за пива пошёл, — честно ответил я. — А вы как тут? Никто про меня не спрашивал? — Разве что Саня и подсосы его, — дёрнул плечом Ваня, проводя рукой по выбритой голове. — Мне кажется, они сдадут тебя руководству рано или поздно. — Ты чё, это крысиный поступок, — сказал Никита, сплёвывая в клумбу рядом. — Их самих за такое отпиздят. Своих нельзя сдавать. — Ну они же продвигают тему, что Кот — домашний. — А чё? — скривился он, обращаясь к Ване. — Он вырос здесь. То, что два года пробыл дома, не делает его чужим. — А чё ты мне это втираешь? — чуть громче возмутился второй. — Я просто предположил. — Они скорее снова меня в унитазе умоют, — хмыкнул я, зарываясь подбородком в ворот ветровки. — Не знаю, что хуже. — Не парься, — выронил Никита, затушив окурок о кирпичную стену, и его лицо растворилось в темноте. — Скоро выйдем и заживём. Бабки дадут, закупимся алкашкой и травой, и… — Блядь, песня моя любимая, — вздохнул Ваня. Тихо заиграло пианино из дешёвого динамика телефона, и вскоре мужской голос зачитал рэп. Мы с Никитой даже в темноте переглянулись, вздыхая. — Укрывшись пеленою серых будней, так ты всё дальше от меня, недоступней… — тянул он немного не в такт, а мы по привычке терпеливо слушали. — Когда-нибудь он отойдёт… — пробубнил Никита. — Неужели ты останешься такой навечно — такой жестокой и в то же время безупречной, — читал Ваня, угасая на глазах даже в темноте. Он затянулся в последний раз, и сигарета погасла. — Вырубай Loc-Dog’а своего и погнали спать, — толкнул его в плечо кулаком Никита. — Там поскулишь. — Как там она, как думаешь? — Да охуенно она там, — тут же ответил Никита, как отвечал всегда, и мы пошли по тёмному двору под стенкой к открытым окнам своей комнаты. — Кофеёк по утрам пьёт и кайфует от жизни. — Моя Элька… — Да харе тебе, не умерла ведь, — сказал я, шагая следом. — ВКонтакте же общаетесь. — Она теперь москвичка… Ёбаная столица. Забирает лучших. — Так вроде о Боге говорят… — тихо вырвалось у меня. Никита полез первым, перепрыгнув через подоконник. Его тело казалось тяжелее, чем было на самом деле — он был неуклюжим. Перешепнулся с кем-то в комнате, дожидаясь Ваню. Тот вяло запрыгнул на окно, завалился всем своим небольшим весом, и если бы Никита не поддержал его под локоть, сполз бы на пол, как желе. — Этому не помогай только, — отмахнулся Ваня. — Он попрыгунчик. Я подпрыгнул, подтянулся на руках и перекинул ногу через подоконник. Слишком просто. — Надо было его прозвать Вжик, — сказал кто-то с кровати, и остальные тихо посмеялись. Кто-то лежал с телефоном, кто-то просто валял дурака, но свет давно не горел после отбоя. Я подошёл к своей заправленной постели, кинул рюкзак на пол и присел. Стянул кроссовки, ветровку, и наконец завалился на матрас — пружины подо мной противно скрипнули. Вытянул ногу, закинув пятку на металлическое изножье кровати, и достал распечатки из дневника брата. Фонарик кое-как освещал страницы, оставаясь на моём плече, пока я рассматривал рисунки Рустема. Я не спешил читать всё, что писал брат, и иногда просто залипал на его зарисовки. Чаще это были абстракции, но в них не было ни злости, ни обиды. Они даже успокаивали. 2008 Он молчит. С ним можно сидеть и не говорить. Это лучше. Эти слова обо мне застряли в голове. Я помнил, как сейчас, что держал обиду на брата за то, что он не вступился за Беса, когда над ним издевались старшие. Тогда я не знал, что Рустем сам был таким же беззащитным, как и мой кот. Если бы можно было вернуться, я бы не стал молчать. Я уснул с мыслями о прошлом — других у меня не было. Проснулся с пустой головой. Как обычно. Кто-то уже возился у умывальников, кто-то натягивал штаны, кто-то стоял у окна, уткнувшись лбом в стекло. Я открыл глаза до звонка и какое-то время просто лежал, считая трещины на потолке. В патронажной семье утро пахло кофе. Здесь — влажной тряпкой и чем-то кислым. — Подъём! — всё равно крикнули из коридора. Я сел, провёл ладонью по лицу, нащупывая себя. Поднялся, натянул футболку, стараясь никого не задеть плечами — здесь это было почти невозможно. Умывальники стояли на своих местах в ряд. Вода из кранов лилась ледяная. Кто-то толкнул меня в спину, когда я наклонился. — Осторожнее, а то наш домашний простынет, — сказал Саня, проходя мимо и задевая меня плечом сильнее, чем нужно. Я выпрямился, вытер лицо рукавом, но не посмотрел на него. Завтрак — как всегда: каша, хлеб, чай. Металлические ложки звенят о тарелки. Разговоры — громкие, чужие. Я ел быстро, не поднимая головы. Так меньше шансов встретиться с кем-то взглядом. — Ты там как? — донеслось справа сонным голосом Вани. — Похмелье? Я пожал плечами, но не ответил. Слова здесь были валютой. Тратить их не хотелось. После — школа. Те же стены, только с партами. Учитель говорит, кто-то списывает, кто-то спит. Я сидел у окна, смотрел на двор, где через сетку был виден кусок улицы. Машины проезжали мимо так свободно, что от этого даже было почти больно. После уроков — обратно. Обед. Потом «тихий час», который никто не соблюдает, но все делают вид. Я ушёл в спальню раньше остальных. Хотел побыть один. Сел на кровать, опёрся локтями о колени, уставился в пол, пока не скрипнула дверь. — О, нашёлся. Я даже не поднял головы. Шаги. Несколько. Саня и ещё трое. — Ты чего один сидишь? — он подошёл ближе. — Мы думали, ты уже привык к людям. Социализировался с мамочкой. Я молчал. Слишком спокойно. Считал вдохи, чтобы не дёрнуться раньше времени. Он обошёл меня, встал сбоку. Я чувствовал, как они собираются вокруг — не вплотную, но достаточно, чтобы перекрыть выход. — Смотри на него, — сказал кто-то позади моей койки. — Даже не отвечает. — Обиделся, наверное, — усмехнулся Саня. — Нельзя так, мы же переживаем. Чья-то рука легла мне на плечо. Я дёрнулся резко, как от удара. Не от боли — от самого касания. Они засмеялись. — Ой, смотри, — сказал один. — Он как кошка. Слово неприятно зацепилось. Я стиснул зубы сильнее, чем нужно. — Не трогай его, — передразнил другой. — Он чувствительный сынок. Рука снова легла обратно, но теперь сильнее, с нажимом. Пальцы впились в плечо. Я не скинул сразу. Дал себе секунду. — Отойди, — сказал тихо. Сам не понял, кому — ему или себе. Голос вышел ровный, но внутри уже что-то резко сдвинулось, как щелчок. — Что? — Саня наклонился ближе. — Не слышу, мямля. Я чувствовал его дыхание, запах сигарет. Чужой. Липкий. Ещё толчок — в другое плечо. Сзади кто-то пнул в спину. Я чуть подался вперёд, но удержался. — Тебя там, наверное, гладили всё время, да? — сказал он. — Тут так не будет. Рука потянулась к моей шее и вот тут внутри дёрнуло по-настоящему. Я выдохнул через зубы и поднялся, резко скинув с себя его руку — чуть сильнее, чем нужно. Пружины матраса скрипнули. — Я сказал — отошёл. Голос прозвучал ниже, чем я ожидал. И жёстче. Саня усмехнулся. — А то что? Я посмотрел на него прямо, не отводя взгляда. — Проверим? Он сделал шаг ближе. И этого было достаточно. Я сжал кулак так сильно, что свело пальцы. Уже знал, куда ударю. В нос. Почти сделал шаг навстречу. — Они снова за своё! — раздался крик из коридора. Пальцы разжались сами. Резко. Саня скривился в усмешке, не сводя с меня взгляда. Его лицо, как и весь он, казалось мне противным: острый нос — как клюв, редкие торчащие волосы делали из него подобие птенца. Щуплый, ниже меня, но с каким-то странным влиянием на остальных. — Чё уставился, придурок? — бросил он, развернулся и направился в коридор, подтягивая на ходу штаны с висящей мотнёй, которые так меня бесили. Остальные потянулись за ним, кидая на меня косые взгляды. Я остался стоять, не двигаясь. Слушал их смех, крик воспитательницы, шёпот у двери. И только потом заметил, что всё ещё сжимаю челюсть. — Ты как тут? — оттолкнул одну из девчонок у двери Никита, врываясь ко мне. — Они снова доёбывались? — Всё ок, — коротко ответил я, сел обратно на кровать и достал телефон из кармана толстовки. — Утырки, блядь, — рявкнул он, сжимая тонкие губы. — Держись с нами, не ходи один. — Может, мне ещё на поводке за вами бегать? — поднял я голову, глядя на его сморщенный лоб. Он всегда смешно приподнимал тёмные брови. — Причём тут поводок? — Забей. Говорю же, всё в порядке, — я снова уткнулся в телефон. Одно новое сообщение от Нади. «Алина пропала». Я сразу всё понял и ответил коротко: «Скоро буду». — Мне нужно свалить. — Снова? — развёл руками Никита. — Посреди дня? И как нам прикрывать тебя прикажешь? — Можете не прикрывать. Я поднялся, вытащил рюкзак из-под кровати, достал бейсболку и натянул на голову. — Не гони, проблемы будут, — покачал он головой. — Дождись отбоя. Тебя сейчас заметят. — Не заметят, — негромко сказал я, застёгивая ветровку до конца и натягивая высокий ворот на нос, сверху кепки — капюшон. Никита выдохнул, снова качнув головой. Не верил. — Если кто спросит — скажи, что не знаешь, где я. — Да я и правда не ебу, где ты ошиваться будешь. Я усмехнулся под воротом, наклонился и туго затянул шнурки. Поднялся, закинул рюкзак на обе лямки и подошёл к окну. Никита прикрыл дверь изнутри, наблюдая за мной. — Не спались, — сказал он напоследок. Я распахнул окно, встал на подоконник, присел и бросил на него взгляд через плечо. — Сиг купить? — Давай, — кивнул он. — Пачку. На больше бабок нет. — Да у меня тоже, — хмыкнул я и зацепился руками за бетонный выступ над рамой, вылезая наружу. Подтянулся, перехватился за другой выступ выше. Ещё за один. За хлипкий подоконник второго этажа — мышцы сразу забились. Не впервые. Знал, за что цепляться. Знал и риски — здание старое, крошится. Такие мне нравились больше. В новых стены гладкие, без вариантов. Только лестницы. Слишком просто. Вытянул руку в сторону, носком нашёл уступ. Второй. Третий. Поднимаясь к третьему этажу. Слева из приоткрытого окна доносились разговоры воспитателей. Справа — тихий водосток. Как страховка. Но трогать его — значит надеяться на удачу. Я в неё не верил. Желоб оказался грязным, липким, но перчатки спасали. Задержался на секунду. Слишком хлипко. Снизу — детский смех. Мне показалось, что они меня заметили. Я резко схватился за край крыши одной рукой. Пальцы соскользнули по металлу. Со второго раза — зацепился нормально. Ладонь поехала, но перчатка удержала и спасла от рассечения кожи. Носок кроссовка сорвался с уступа. Я на секунду повис. Плечо тянуло. Снизу кто-то крикнул — не мне. Но внутри уже щёлкнуло: что если заметили? Я подтянулся, второй рукой перехватился за крепление желоба — маленький металлический кронштейн. Он чуть повёлся под весом и в груди отдало холодом. Не держи на нём вес. Только баланс. Упёрся носком в край подоконника, нашёл его вслепую, и толкнулся вверх. Животом лёг на край крыши, скользя по черепице. Кромка резанула через куртку. Перехватился выше — за карниз. Пальцы вцепились до боли. Ещё движение. Нога. Колено. И я перевалился наверх. Секунду просто лежал, прижавшись щекой к холодной поверхности, и слушая, как сердце бьётся где-то в горле. Потом перекатился на спину и усмехнулся. — Не спалился, — тихо сказал сам себе. Дальше — проще. Перепрыгнул на крышу соседнего здания, этажом ниже. На носки, не на пятки. После касания не остановился — пустил движение дальше, через плечо, снимая удар с коленей и спины. Получилось без шума. Почти мягко. Поднялся и сразу побежал дальше, на одном дыхании. Край показался быстро. Я сбросил темп, коротко глянул вниз — по привычке. А там — асфальт и узкий козырёк над входом. Мне этого было достаточно. Подошёл к краю, развернулся боком и шагнул вниз. В падении вытянул ногу — носок нашёл край козырька почти вслепую. Короткое касание, скользящее, без остановки. Я не задержался, только снял часть высоты и сразу провалился дальше. Земля встретила жёстко. Удар ушёл в носки, колени сложились следом, и я не стал тормозить — увёл движение в перекат через плечо, чувствуя, как асфальт цепляет куртку. Выдох. Поднялся сразу, на автомате, и, не оборачиваясь, побежал дальше. Будто ничего и не было. В это время большинство уже разошлись по комнатам, поэтому шансов проскользнуть незамеченным было больше, чем если бы я пытался уйти вечером. Забор. Прыжок. Земля. Свобода. Я сразу отошёл подальше, не искушая судьбу, остановился за толстым стволом дерева и выдохнул. Расстегнул ветровку, дёрнув за края. Тело нагрелось слишком быстро. Мне больше нравился холод — в нём люди чаще опускали головы. Я переглянулся с проходящим мимо пацаном с рюкзаком, тот шёл со школы. Сразу видно — счастливчик. Чипсы в руках, наушники в ушах, и во взгляде ничего, кроме беззаботности. Надя встретила меня на пороге своей квартиры с телефоном у уха. Кивнула коротко и отступила в сторону, пропуская внутрь. Хоть у меня и были ключи, я не любил заходить без стука. — Не знаю, проснулась, а её уже не было в комнате, — говорила она кому-то, скрываясь за углом. Я опустил взгляд. Бес уже смотрел на меня с приподнятым хвостом. Я присел, почесал его за ухом, а он потёрся о ладонь и замер, принюхиваясь. — Что? Это ещё вчера было, не начинай, — тихо сказал я, выпрямляясь и вешая рюкзак на крючок. — Ничего серьёзного. Просто ласки в парке. Бес поднял на меня взгляд, будто понимал. Я усмехнулся сам себе, снял ветровку и пошёл на кухню вслед за Надей. Она постукивала пальцами по подоконнику, слушая кого-то в трубке, и молчала. На столе стояла миска с мюсли и йогуртом. Нетронутая. Я догадался, что Надя несла её Алине. И сразу вспомнил её рисунки. Может, стоило поговорить с ней вчера. Но чувства ответственности за её выбор у меня не было. Если сорвалась — это её решение. Я точно не тот, кто должен удерживать от этого девушку, которая старше меня. Меня на наркотики не тянуло — слишком непредсказуемо. Слишком мало контроля. — Спасибо. Если она появится у вас, сразу сообщите, ладно? — перебил мои мысли голос Нади. Она сбросила звонок, положила телефон на подоконник и повернулась ко мне. Молча вздохнула, пододвинула стул и села. — Она взрослый человек, я понимаю, — начала она, будто не со мной, — но Алине некуда было идти в Казани. Как можно просто взять и уйти? Я встретился с её зелёными глазами и молча пожал плечами. — Не понимаю, — устало выдохнула она, опираясь локтями на стол и закрывая лицо ладонями. — Почему она ушла? — Зачем ты берёшь на себя столько? Надя подняла взгляд. — В смысле? — В прямом, — я откинулся на спинку стула. — Сначала Рустем, потом я, теперь Алина. Тебе мало своих проблем? — Что ты говоришь? — она опустила руки и скрестила их на груди. — Ты и правда домашним стал? С каких пор у нас «каждый за себя»? Её слова резанули, но я не подал виду. — Не утрируй, — покачал я головой. — Я про заботу, которой дохуя. Ты своей жизнью займёшься? Хрен с ней, с Алиной. Надя не сводила с меня взгляда. — Ты из-за неё с Димой рассталась. — Мужики приходят и уходят. Подруги остаются. Я отодвинул стул, наклонился и задрал край скатерти. — Подруга, ты где? — наигранно сказал я, глядя на Беса, вылизывающегося под столом. — Алина? Не осталась? Как же так? — Перестань язвить, — сквозь зубы сказала Надя, отворачиваясь. — Не смешно. — А я смеялся? — Я не могу по-другому. Я снова сел ровно, сложил руки на столе и чуть наклонился вперёд. — Дай ей самой ошибиться. Ты не сможешь ходить за ней всю жизнь. Надя повернула голову, вздохнула и снова отвела взгляд. — Может, она просто ушла до вечера. И всё нормально будет. Я не сдержал усмешки. Знакомо. — «Всё будет нормально», — сказал я с лёгкой иронией. Надя не уловила. Кивнула, подхватила орех с тарелки — с верхушки уже засохших мюсли. — Точно, — он хрустнул в её рту. — Всё будет нор-маль-но.