Нас растворяют города

Пачка Skittles в моём рюкзаке всегда была открыта заранее — чтобы пакет не шуршал и не выдавал меня. Я кинул в рот одну, кажется, жёлтую конфету, но от вкуса даже не поморщился. Постепенно кислота сменялась сладостью, а я не сводил взгляда с движения у высокого кованого забора снизу. Горничная вынесла мусор, запихнула его в контейнер, протёрла руки о фартук и вернулась на территорию дома. Я достал блокнот и отметил: «10:00 — вынос мусора. Когда приезжает ЖКХ для сбора?» Последнее подчеркнул. Сунул блокнот обратно во внутренний карман лёгкой ветровки, опираясь о край крыши и покачивая ногами, которые свесил вниз. Напротив двухэтажного частного дома, ограждённого по всей территории, стояла заброшка — кажется, старый офис. Внутри я нашёл лишь выцветшую бумагу в стопках, перевязанных верёвками, и поломанные офисные столы и полки. Ничего интересного. — Это ещё кто? — чуть нахмурил я брови и полез в рюкзак. Нашёл бинокль не сразу. Сел на корточки, поставил локти на колени и внимательно наблюдал за остановившейся машиной у ворот. Обычная старая иномарка, ничего особенного. Номера местные. Из тачки вышла женщина лет… пятидесяти? Приблизил. Точно, лет пятьдесят или даже под шестьдесят. Она немного хромала, держа в руке полипропиленовый мешок — как из строительного. Позвонила в дверь. Махнула водителю, и тот поехал дальше по улице, заворачивая за угол. Я не сводил взгляда с женщины. Она повязала на голову платок, и я понял — уборщица. — Нахуя вам ещё одна уборщица? — проронил я тихо, не выпуская из пальцев охотничий бинокль с дальномером. — Неужели такие засранцы? Сделал заметку в блокноте: «Объявление о поиске прислуги?» Кинул ещё одну конфету в рот, языком прокатывая её по нижней губе и опуская бинокль. Так было проще думать. Мне нужно было подобраться ближе, а это значило — либо забраться на соседний дом слева, либо на тот, что справа. Я перевёл взгляд на тот, что выглядел более правильным. Кирпич ровный, кладка аккуратная, без выбоин и сколов — пальцам не за что зацепиться. Не старый. Значит, не про меня. Первый этаж — глухо. Окна утоплены, подоконники узкие, больше для вида, чем для ноги. Стена почти чистая. Второй — уже лучше. Карниз под крышей даёт линию. Не широкий, но если дотянуться, то можно повиснуть. Справа водосток — единственная нормальная вертикаль. Но гладкий. Пластик. Если и держаться, то только для баланса, не рассчитана на мой вес. Козырёк над входом — вот это уже что-то. С него можно стартануть. Высота нормальная, если подтянуться с прыжка. Плитка под ногами не скользкая. Я прищурился. Окно с вытянутой рамой по центру — бесполезное. Стекло в пол, без деления. Зацепа нет. Но рама чуть выступает. На секунду можно поймать равновесие, если уже наверху. Крыша скатная. Не крутая, но гладкая. Металл или мягкая черепица — хрен поймёшь, но в любом случае держаться придётся аккуратно. Срыв — и вниз без вариантов. Конёк есть. Значит, чердак — скорее всего, имеется. Не жилой, обычный холодный. Я перевёл взгляд на водосток ещё раз. Хлипкий. Но другого пути там для меня почти нет. Повернул голову к дому слева — большой, но не новый. Кирпич местами потемнел, швы просели, подоконники выступали ровно настолько, чтобы за них можно было зацепиться. Не для вида — по делу. Козырёк над входом держался крепко. С него можно было стартануть без лишнего шума. Дальше — по диагонали: подоконник, угол, перехват. Водосток металлический. Старый. Скрипнет — но не сразу. Если не вешаться на него всем весом, выдержит. Я поднял взгляд выше, рассматривая здание через бинокль. Крыша обычная, двускатная. Не крутая. Шифер. Значит, не поедешь вниз, если ошибёшься. Можно лечь. Остаться. Под самым коньком — маленькое окно. Приоткрыто. Я усмехнулся. Значит, чердак есть. Холодный, забытый, с пылью и старым хламом. И главное — никому не нужный. Кинул в рот ещё одну конфету, сунул бинокль в рюкзак и решительно поднялся, натягивая на лицо чёрную ткань балаклавы — как страховку. Пошёл не по ступенькам вниз — так дольше, — а воспользовался внешней пожарной лестницей. Схватился за боковые стойки и сразу скинул вес вниз, пропуская ступени под ногами. Металл глухо звякнул, когда подошвы скользнули по первой перекладине. Не останавливаясь. Руки шли быстрее головы — перехват, ещё, ещё. Ладони жгло даже через ткань перчаток. Я не цеплялся за каждую ступень, а лишь касался их носками, сбрасывая высоту. Слишком медленно — значит заметят. Слишком быстро — сорвусь. Я нашёл середину. Корпус держал ближе к лестнице, чтобы не раскачиваться. Один раз нога соскользнула чуть дальше, чем нужно — металл взвизгнул, но я уже перехватился ниже. Последние метры пролетели почти одним движением. Я отпустил раньше, чем надо было, и спрыгнул. Носки. Колени. Короткий присед и сразу выпрямился. Лестница за спиной ещё чуть звенела. А я уже уходил. Стоило бы дождаться вечера — темнота играла мне на руку, — но, с другой стороны, вечером все были дома. Мне нужно было понять график каждого заранее, чтобы не ошибиться. Женщина дома была одна. Без спешки расхаживала по дому. Не как прислуга — хозяйка. Стиралка внизу, забрала бельё, а потом — на задний двор, с тазом и прищепками. Я дождался, пока она уйдёт за дом, и только тогда приблизился. Забор был выше меня на голову. Металлические прутья, холодные, с редкими поперечинами. Я встал ближе к столбу, где жёстче, подпрыгнул, зацепился и сразу потянулся вверх. Носок нашёл тонкую перемычку, колено — край. Перевалился без лишнего шума и мягко сел с другой стороны, сразу уходя в тень пушистого дерева на территории. Дом стоял близко. Козырёк над входом — первая точка. С него — выше, по диагонали: подоконник, угол, короткий перехват. Руки сами находили, куда лечь. На секунду задержался у окна второго этажа. Заглянул мельком. Комната светлая. Небольшая. На кровати — розовое покрывало, у стены мягкие игрушки, на спинке стула висит девичья кофта. Порядок слишком аккуратный. Я отвернулся сразу. Выше — карниз. Ещё одно движение и пальцы легли на край. Под коньком — то самое окно. Приоткрыто. Я подтянулся, упёрся локтем, тихо толкнул раму и скользнул внутрь, сразу чуть потирая нос — пыль даже через ткань на лице пробиралась в нос. Это место казалось позабытым всеми, и окно там открыли лишь потому, что никто не хотел пылесосить. Дневной свет заливался внутрь из небольшого окна. Под потолком висела лампа, но не факт, что работала. Покатые старые стены, а под ними — старые книги, коробки с вещами, чемоданы и… «Эпоха мезозоя»? Эта надпись на одной из коробок заинтересовала меня, и я подошёл ближе, на секунду теряя бдительность. Пробежался взглядом по комнате, замечая дверцу в полу. Проверил — закрыта снаружи. На всякий случай поставил сверху одну из коробок, чтобы выиграть время, если кто-то вздумает подняться. На коробке написано имя: Диáс. — Казахи, что ли? — приподнял я бровь, но тут же вернулся к тому, что интересовало меня куда больше. Эпоха мезозоя. Я присел рядом, провёл пальцами по крышке — картон мягкий, отсыревший по краям. Сдвинул её осторожно, чтобы не шуршала. Внутри — не хлам. Книги. Толстые, в твёрдых переплётах. Между ними лежали тонкие тетради, аккуратно сложенные. Пакеты с образцами. На одном — подпись шариковой: «поздний мел». На другом — дата и какие-то координаты. Я взял один. Камень. С виду обычный, но на срезе — отпечаток. Как будто что-то когда-то было живым, а потом осталось вдавленным в вечность. Отложил. Под книгами были коробки поменьше. В одной нашёл гипсовые отливки. Кости, собранные по частям. Череп — маленький, но детализированный, с пустыми глазницами, смотрящими в никуда. Не игрушка. Рядом увидел кисточки, пинцеты, пакеты с застёжками. Всё разложено слишком аккуратно для «просто увлечения». Я пролистал одну из тетрадей. Почерк ровный, мелкий. Схемы. Подписи. Названия, которые я не запомнил, но понял суть. Этот человек не просто интересовался. Он собирал. Изучал. Складывал по кускам. Я закрыл тетрадь и на секунду задержал взгляд на коробке. Кто-то здесь жил прошлым так же упрямо, как я сам. Судя по вещам на чердаке, которые были в пыли, но разложены аккуратно, их было либо четверо, либо пятеро: мать, отец и два или три ребёнка. Женские вещи состояли из длинных юбок, платков. Где-то мелькнул намазлык, и я только потом сложил два плюс два. Старый календарь с исламскими датами. Кулинарные книги, сложенные в стопку. Где-то между ними — детские рисунки. Эти домашние хранили друг друга по крупицам так же, как я — Рустема. Я присел на пол, скидывая рюкзак с плеч и расстёгивая замок. Достал распечатки с пометками о ней. По старым фоткам в социальных сетях я примерно знал, как она выглядела, но за эти дни наблюдения за домом снаружи ни разу не видел её выходящей за его пределы. Её светлая голова лишь мелькала на втором этаже — в окнах кабинета и, кажется, гостевой. Стал у окна, завесив его полупрозрачной тканью платка, найденного среди вещей. Достал складной ножик из кармана, протыкая ткань. — Прошу прощения, — проговорил я тихо, то ли вещице, то ли хозяйке. — Врать не стану — мне не жаль. Спрятал «бабочку» в карман штанов и приставил бинокль к дырке, через которую пробивался солнечный свет. Сосредоточился на втором этаже соседнего, более зажиточного дома. Первое окно — штора. Через второе было видно лишь пустой диван. В третьем красовался кот, и я расплылся в улыбке. Никогда раньше не видел бенгальских и залип на том, как животное потягивалось на подоконнике, вылизывая себя и изредка поглядывая на пролетающих мимо птиц. Кот был тёплого, почти золотого цвета, с тёмными пятнами, разбросанными по телу неровными розетками, будто кто-то оставил на шкуре отпечатки пальцев. Спина чуть темнее, с мягким переходом в песочный бок, а живот светлее, почти сливочный. Шерсть короткая, плотная, с едва заметным блеском — будто она гладкая даже на расстоянии. Когда он двигался, пятна словно смещались вместе с мышцами, делая его больше похожим на маленького хищника, чем на домашнего кота. Рука. Я чуть дёрнулся, не ожидая так резко увидеть человека. Это была она — Вика. Она стояла в свете, как будто сама туда шагнула и остановилась. Слишком спокойно. Волосы ровные, светлые, без укладки, а просто лежали, как есть. Лицо чистое, без лишнего. Ни улыбки, ни вопроса — просто взгляд. На ней всё тёмное, простое, но по ней не скажешь, что она пытается спрятаться. Скорее наоборот. Могло показаться, что ей и так нормально. Я задержался на секунду дольше, чем хотел. Не из-за внешности. Из-за того, что она не дёрнулась. Улыбнулась коту. Я видел, как двигались её губы. Развернулась и исчезла вместе с животным. Я опустил бинокль. Силой её там не держали. По крайней мере, так выглядело. Я достал блокнот и пролистал. По слухам уже знал, что из детдома её забрал старший «дяденька», когда ей только стукнуло восемнадцать. Здоровый загородный дом, ритм которого я так тщательно изучал, принадлежал её «папику». Довольно известный бизнесмен в Казани. Но волновал меня вовсе не он. Вика — одна из наших. Рустем много писал о ней в дневнике. Она была той самой «чистой» и «верной». Лучшей подругой. Встречалась с одним из наших. Долго. Брат не раз упоминал, что их чувства были для него образцом. Я на секунду задержался, вспоминая одну из его записей. Он писал, что она любит Антона по-настоящему. Не так, как мы все — с надрывом, с попыткой удержать, а спокойно. Как будто уже знает, чем всё закончится, и всё равно остаётся рядом. И там же — почти между строк: «Она не отсюда. Просто пока здесь. И когда уйдёт — никто не удержит.» Я тогда не понял, что он имел в виду. Надя говорила, что после этого никто с ней не общается. Антон, её бывший, вроде как ушёл в армию, а что он делал потом на деле никто не знает. Не известно ни где он, ни как с ним связаться. Что-то меня напрягало в этой истории. Вика вышла в большой внутренний двор с тремя котами — все одной породы. Рядом с ней мужчина с граблями. Догадаться было несложно, что он садовник. — Сколько же у вас бабок?.. — проговорил я тихо, поднимая балаклаву вверх, чтобы освободить подбородок и нос. Солнце уходило, свет становился глуше, и на чердаке темнело. В доме всё ещё было тихо. Даже единственная женщина, которую я видел там раньше, уехала куда-то, выкатив машину из гаража. Я сидел на полу, читая найденный журнал про динозавров и пережёвывая Skittles, от которого уже язык начинал болеть — кажется, я обжёг его кислотой. Иногда выглядывал из окна. Чужие дома ночью выглядят спокойнее, чем есть на самом деле. Мне дико хотелось пить от конфет. Бутылка с водой давно опустела и валялась рядом со мной. Хотелось спуститься и набрать ещё. Я не выдержал. На улице уже стало темно — риск быть замеченным снаружи мал. Я натянул на лицо ткань, собрал всё в рюкзак на всякий случай и вылез из окна. Носком сам нашёл подоконник. Зацепился за выступ, свесив одну ногу вниз, и толкнул стекло пальцами в перчатках. Закрыто. Старое дерево, рассохшееся по краям. Я провёл пальцами по стыку, нащупывая, где рама даёт слабину. Такие окна редко держатся плотно — их закрывают «на глаз». Нажал ещё раз. Не пошло. Выдохнул через нос, сдвинул ладонь выше, ближе к углу, и попробовал снова — не в лоб, а с перекосом, вдавливая верх рамы внутрь. Она поддалась, как будто отлипла от косяка. Щелчок, но не замка. Просто прижало. Я усмехнулся. Толкнул аккуратно, придерживая, чтобы не стукнуло о стену. Щель раскрылась ровно настолько, чтобы просунуть пальцы и дожать. Дальше — дело привычки. Подтянулся, упёрся локтем и протиснулся внутрь, сразу замирая на месте и прислушиваясь. Тишина. Я закрыл окно за собой почти так же, как было. Чтобы не бросалось в глаза. В нос сразу ударил мужской одеколон, и я бегло осмотрелся: тёмная мебель, кровать с серым покрывалом, такой же ковёр, лёгкий беспорядок на рабочем столе и под ним. Джойстик. Книги. Рюкзак под крутящимся стулом на колёсиках. Парень. Подросток. Я подошёл к шкафу, пальцем приоткрывая дверь и бегло осматривая гардероб. Заметил тёмные джинсовки и кожанки, но всё сливалось в тени. Пошёл в коридор. В конце — ванная комната. Единственная дверь, на которой не было плакатов. На остальных трёх красовались метки, по которым примерно можно было понять, кому принадлежала комната. На той, из которой я вышел, — знак радиации. На второй — флаг футбольной команды. На третьей — бабочки. Толкнул легко дверь и зашёл в ванную, оглядываясь, пока подставлял горлышко пластиковой бутылки под поток воды, ожидая, когда та заполнится. Электрическая бритва на полке приоткрытого зеркала. Мужская. Увидел свои глаза в сумерках комнаты в отражении и чуть отпрянул, будто сам забыл, что лицо было скрыто. Сразу отвёл взгляд. Вода струилась через край. Закрыл кран, закрутил крышку и сунул бутылку обратно в рюкзак, когда услышал стук на первом этаже. — Блядь, — вырвалось у меня почти шёпотом. Выглянул в коридор. Свет с первого был заметен на лестнице, мимо которой мне нужно было проскочить, чтобы выбраться из того-же окна — оттуда было ближе на чердак. Пошёл под стенкой тихо, не слишком медленно, но и не слишком быстро. Вниз по ступенькам никого не было, лишь чуть слепил свет. Аккуратно проскочил обратно в спальню. Потянулся к окну рукой — и послышался бег по ступенькам вверх. Слишком поздно. Я в панике оглянулся, видя только один вариант — шкаф. Большой. С двумя отсеками. Прыгнул в тот, где висели пиджаки и куда в теории вряд ли кто-то полезет сразу. Тихо закрыл дверь за собой изнутри и замер, придерживая её кончиками пальцев, чтобы, даже если кто-то дёрнет, она не поддалась. Держал так крепко, что запястье почти сразу начало неметь. Кто-то зашёл в комнату. Я слышал шорох, шаги. Кресло проехалось по ковру и, кажется, ударилось о стол. Моё сердце стукнуло в груди сильнее прежнего. Запястье дрогнуло, и сквозь щель на секунду я увидел парня. «Блядь блядь блядь», — пронеслось в голове. Если откроет — сразу врежу в шею и выскачу в окно. Мой кулак уже сжимался, но парень не спешил подходить. — Ильяс! — крикнул он громче, чем я ожидал. — Пиздюк. Снова шаги. Тяжёлые. Он прошёл мимо меня. Вышел в коридор. Я аккуратно выглянул, не успев и шагу сделать наружу, как топот снова приближался. Я тут же выпрямился и кончиками пальцев подхватил край двери, прикрывая её обратно. Если выскользнет — мне конец. — Что? — голос поднимающегося по ступенькам. Ломающийся. — Сюда подошёл. — Ну что? Я жрать хочу. — Сейчас будешь жрать свои потняки, которые кинул у меня под столом! — рявкнул тот, что старше. — Я просто забыл… — Мне похуй, что ты забыл. Если играешь в мою приставку — делай так, чтобы я не замечал твоего присутствия. — Да какая тебе разница? Ты всё равно не играешь. Вечно где-то шарахаешься. Глухой, не звонкий шлепок. — Эй! За что подзатыльник? — Забирай носки и проваливай. Снова шорох. Шаги. Обиженный бубнёж — и дверь за ним закрылась. Я замер. Стало слишком тихо. Но я знал — он всё ещё здесь. Я почти не чувствовал пальцев, которыми держал дверцу. Поменял руку и скривился от тупой боли в суставах. Тело побаливало от напряжения — если расслаблюсь, пиджаки и куртки на вешалках просто вытолкнут меня наружу. — На связи, — его голос прозвучал внезапно. — Здоров. Как сам?.. Только приехал с учёбы… Кресло скрипнуло — скорее всего, он закинул ноги на стол. Я приоткрыл дверь на миллиметр, выхватывая тёмный затылок и плечо в свете. Слишком светло. Чёрт. — Наши все будут? Пятница же… Ладно, тогда буду… Ну, я Карине уже обещал, но придумаю что-нибудь. Снова тишина. Колени начали ныть — я стоял в полуприседе слишком долго. И уже проклинал себя за самоуверенность. Лучше бы от жажды сдох на чердаке. — Привет, Карин… У меня дома проблемы… Малого повесили на меня… «Складно стелит», — мелькнуло в голове. — Я по тебе тоже… Шаги за дверью — он резко выпрямился. — Перезвоню позже. Телефон лёг на стол. Дверная ручка провернулась. — Ты дома? Отец. — Да, только пришёл. — Спускайся пить чай. К нам заглянет эби на ужин. — Можно я выйду погулять? До десяти. — Только после ужина. — Па… — Диас. Это не обсуждается. Ты не уважаешь бабушку? Пауза. — Ладно, — низко ответил парень. — Чудно. Дверь закрылась. Я услышал томный, усталый выдох. Он не ударил по столу, не матерился. Для него эти ограничения были привычными. Он поднялся. Несколько шагов — и послышался шорох. Слишком близко. Слишком, мать его, близко. Я задержал дыхание и прикрыл глаза. Мой кулак сжался. Тело напряглось до предела, будто стоит расслабиться — и всё рассыплется. Соседняя дверца шкафа открылась. Мои глаза раскрылись широко, глядя в упор в деревянную перегородку перед собой. Нос почти касался двери, которую я из последних сил удерживал на кончиках пальцев. Но она выскальзывала. Держать тонкий уступ становилось всё сложнее, будто его смазали маслом, и я не мог ухватиться. Чёртовы перчатки с пальцами. Я стянул зубами одну со свободной руки как можно тише, и дверь успела открыться на несколько сантиметров. Я через щель заметил оголённое тело в тёплом свете комнаты. Он опустил голову и смотрел в телефон, не замечая ничего. А я даже за секунду, с перчаткой в зубах, успел рассмотреть его полностью. Подхватил выступ голыми пальцами и подтянул дверь к себе. Снова погрузился в темноту и выдохнул. Он оделся и вышел. Наконец. А я отпустил дверцу и почти вывалился наружу. Запах его одеколона заполнил мой нос настолько, что, оказавшись в его комнате, я даже не почувствовал чужого аромата снова. Ринулся к окну, открыл резко, но бесшумно, забираясь на подоконник и вылезая наружу. Прикрыл раму за собой одним движением и сразу ушёл вниз, не задерживаясь. Ладони легли на край, носок нашёл выступ — дальше по привычке, без лишних мыслей, почти не касаясь стены. Замер у окна на первом. Приоткрыто. Изнутри тянуло тёплым воздухом и голосами. Я не сразу понял, что именно зацепило. Потом дошло — они сидели вместе. Я чуть подался вперёд, заглядывая внутрь. Стол. Чайник. Кружки. Пар от них поднимается вверх. Варенье в небольшой миске. Хлеб и что-то ещё, простое. Отец сидел ближе к окну, спиной чуть ко мне. Мать напротив. Девчонка с тёмными длинными косами рядом, тянется через стол. Двое парней — один постарше, второй ещё пацан. Никто не шумел. Говорили спокойно, без крика, без перебиваний. Слов почти не разобрать — только интонация. Ровная. Домашняя. Я задержался дольше, чем нужно. Что-то внутри дёрнуло. Неприятно. Как будто смотрел не на чужое — на нормальное. Отвернулся чуть позже положенного. Отлип от окна, развернулся и спрыгнул на лужайку. Приземлился на носки — мягко, без звука. Земля чуть пружинила под ногами. К забору ринулся почти на автомате. Зацепился, перевалился через верх одним движением и оказался с другой стороны. И только там сорвался на бег. Я почти спалился. И это «почти» до сих пор било в груди.