Сонные сказки

1. Дочь. Они жили в бараках, странных помещениях из грубо сколоченных досок без дверей, стоящих рядами, словно стены лабиринта, в котором можно запутаться и не выжить. Он жил с крохотной дочерью, тихим младенцем, выживая за них двоих. Однажды у него было сокровище, ЕГО сокровище, и он закопал его под одной из стен бараков, И жил, точно зная, что настанет день, когда он или его дочь выкопают это сокровище и уедут из этого лабиринта. воняющего плесенью, землей и испражнениями. Но знал не один он. В последнее время он встречался с женщиной с одного из бараков. Она была раскована в сексе, не боялась прямых обсуждений - кажется, она не боялась практически никого - и была умна. О, как она была умна! Он убедился в этом, когда, шагая между бараками к своему сокровищу, услышал её голос: - Здесь совсем немного. Хватит только на пять дней - но на пятый день всё будет закончено и для него, и для девчонки. Он взглянул в щель между досками: она стояла с каким-то мужчиной, обнимающаяся, улыбающаяся ослепительно, как никогда. Затем разжала ладонь, показывая небольшой шарик. Он похолодел. Он знал, что это: "Яйцо смерти". Самого названия вещества они не знали, но помнили, что оно было сильно радиоактивным. Она была права: этой дозы хватит и ему, и дочери, маленькому хрупкому тельцу ещё не жившей девочки. Он зажмурился, слушая спокойный голос той, которую любил: - А когда сдохнут оба, мы найдем сокровище и уедем отсюда. Сокровище! Он стоял, ослепленный и оглушенный. Так это всё из-за него?!? Хорошо. Он прикрыл глаза. Он возьмет на себя всю дозу. Это убьет его не за пять дней, а за четыре, но зато дочь выживет. Выживет, потому что та женщина не сможет достать второе "Яйцо Смерти", он это знал точно. И вернулся к себе. Дни и часы потянулись ужасающе медленно. С каждым шагом, каждым вдохом он чувствовал, как тело разъедает радиация, как сердце в груди становится теплой лужицей, как умирает мозг. На третий день он вернулся к доскам, под которыми закопал сокровище, и нарисовал на них мелом веселого гнома для дочери. Когда она вырастет... Назавтра видеть стало трудно, ходить он уже не мог, и, падая на землю, видя фигуру женщины перед глазами, успел прошептать: - Дочь! Пощади... мою...дочь... 2. Надька. - И как ты вернулась оттуда? - следователь смотрел на чумазую девушку с коротко стриженными волосами, сидящую перед ним. Девушка подняла глаза. - Вам с начала? Или с конца? Или с того, что было после того, как я выбралась из концлагеря? Она вспомнила их - двух молодых близнецов, одетых в одинаковые джинсовые костюмы, смеющихся и перешучивающихся. - Интересно, этот дядюшка - придет или не придет? А если не придет? Как и всегда. - Ну, ты все-таки была не в концлагере, а просто в школе, - поправил строго следователь. - Угу, - кивнула девушка, вспоминая. - Конечно. "Полутрупы" - это была почти эротическая кличка для них с сестрой - двух детей евреев, спасенных из концлагеря и попавших на другую войну. - Что ты к ним лезешь? - смеялись друг над другом мальчишки-близнецы. - Это же полутрупы, кого они могут возбудить! Сестра была старше на целый год. Она молчала, прижимая к себе младшенькую, а та жмурилась от страха. Потом, когда выросла, она нашла этих близнецов... - Придет, придет дядюшка, - усмехнулся мужчина, сопровождаемый двумя красивыми девушками. - Уже пришел. Поехали, устроим пикник, как хотели. - А это что? - кивнули парни-близнецы на странный прибор в его руках. - А это... нуу... для шашлыков, - чуть замялся мужчина, отводя руку назад. - Такие шашлыки делает - закачаешься! И впрямь, шашлыки из мальчишек были отменные. - Ну, ладно. А пожар-то рядом с приютом - хоть не твоих рук дело? - спросил следователь строже. Девушка подняла на него глаза. - Моих рук? Наверное, они были бы подругами с Надькой - если бы не еврейское происхождение сестер. Надька постоянно к ней цеплялась - по мелочам, но что-то в ней было... такое. За что можно было простить почти всё. Но только почти. - Она начала приходить ко мне, когда у нас обеих появились первые крови, - проговорила девушка, глядя в окно. Ну, да, начала. - Лижи меня, - страстно шептала Надька в полутьме, прижимая к бедрам голову девушки-еврейки, пока её подруга присматривала, чтобы их не засекли, и смуглые тела изгибались под лучами света, пробивающимися из щели меж досками. - Иначе я тебя ударю... Она приходила в определенные промежутки, так что однажды я просто высчитала, когда она придет снова. Это было на удивление просто - оглушить двух не ожидавших сопротивления девушек, связать обнаженные тела и положить под скамейку. А затем поджечь ненавистный сарай... - Что там? Пострадал кто-нибудь? - пробилась среди на удивление молчаливую толпу воспитательница. Подростки молчали, разглядывая почти нетронутые обнаженные женские тела. - Кто обгорел? - Почти никто. Только груди и левая рука у одной, - ответил наконец кто-то тихо. А потом обгоревшая Надька открыла глаза. Еврейке вовек не забыть этот полный боли взгляд... полутрупа. - Наверное, воспитательнице было бы проще, если б сгорели мы с сестрой, - горько сказала она. - Мы были еврейками, брошенными сорняками, испорченным семенем. Она сразу поставила нас при прибытии вне законов. - Дома было не так? - спросил следователь. Девушка вдруг с неожиданной четкостью вспомнила красивый домик, синий забор и как старшая восьмилетняя сестра неслась с криком: - Папа, мама, там с носилки с раненым принесли, я посмотреть хочу! Как они были жестоки! Дети бегали смотреть на этого раненого, глядеть в его печальные глаза, не подозревая, что война пришла не только к ним в городок, но и в их души - и не кончится никогда. - Я стала жестокой, - сказала она задумчиво. - Полутруп умер там, в сгоревшем сарае. - Я следил за тобой десять лет, - заметил мягко следователь. - Думал, у тебя хватит сил. Десять лет? Еврейка подняла голову, вглядываясь в грустные глаза когда-то раненого, осознавая, что война всё же закончилась. Здесь и сейчас.