Сонные сказки

— Дядя Паша, завяжите мне ботинки, пожалуйста! — А смотрите, какой я рисунок нарисовала! — Тётя Лика, а мы в гусей играть будем? Дети кучей копошились в прихожей, одеваясь на прогулку. Андрюша с Илюшей устроили потасовку, Анечка не хотела выходить гулять без карандашей, а Валерику нужно было помочь одеться. Ежедневное веселье. Стены деревянного детского сада дышали уютом, теплом и пониманием. Сюда находили дорогу только избранные, и как и кого детский садик отбирал для себя — можно было только догадаться. Я и моя сестра Лика родились здесь, прямо здесь, в детском саду, довольно давно — то ли двадцать пять, то ли тридцать пять лет назад. Мы даже дня рождения своего не знали, хотя детские дни рождения справляли аккуратно по графику и распорядку. Лика посмотрела на меня огромными синими глазами через детские головы, и я понял, что нас ждет разговор, когда дети уснут, уставшие от прогулки и сытного обеда. — Я устала, — тихо сказала она, садясь на скамейку рядом. — Я ухожу. — Ты бросаешь нас всех, — сказал я задумчиво: слова сестры не укладывались у меня в голове. — Я хочу свою жизнь. Отдельную от этого места, — пояснять она, вообще-то, не должна была. Мы близнецы, а детский сад обострил наше понимание друг друга. Но я кивнул. — Да. Без Лики стало куда сложнее: наша повариха жила тут же в садике, но управлялся с детьми я один, и это сказывалось. Хорошо, что дети забыли об уходе Анжелики на следующий же день, как она ушла — зачарованное место старалось обходиться без войны. У нас даже дети никогда не ссорились всерьез. Видимо, детский садик почувствовал, что я один не справляюсь, и привел к нам странного человека. Денис объявился через три дня. Большой, как медведь, плотного сложения бритоголовый человек, он похож был, скорее, на бандита или уголовника, но с детьми он был добр, да и садик его принял. Денис назвался водителем, но я сказал, что это ему не пригодится. И впрямь — какой водитель, когда детский садик его не выпустит на какие-то ежедневные мелочи? — Когда-нибудь пригодиться, — Денис неопределенно покачал головой, и у меня возникло странное ощущение, что он знает о зачарованности этого места и знает его законы. Ощущение только укрепилось, когда через пару дней я начал отходить от него к границе садика. Я уже делал так, когда сомневался в человеке, которого впустил садик, впрочем, мне никогда не приходилось видеть ошибки. Процесс был простой: просто отойти на десять шагов от человека, встать на границу зачарованного места, между чарами и явью, — и увидеть человека таким, какой он есть, не по внешности, а в отношении чувств и сути. Девять шагов, надо было сделать десятый, но я медлил. Садик ведь никогда не ошибался, зачем мне эта проверка? Денис, на которого, как на скалу, карабкались дети, тяжело вздохнул, стоял лицом ко мне. — Ну? Давай уже, — проворчал он, будто подталкивая меня сделать последний шаг. Последний шаг я сделал ещё через неделю, когда закрывал за собой границу из бетонных стоек. У нормального детского сада границей должна бы быть деревянная калитка с деревянным забором, а у нас — дополнительная граница, бетонная стоянка для машин с бетонными столбиками, обозначающими границу зачарованного мира. Сейчас на стоянке стоял только грузовичок Дениса: детский садик охранял свое имущество, и машина была вымыта и смазана. Я уходил ночью, как вор: в детском садике оставались Денис и Марта, а садик потом приведет ещё кого-нибудь, кто останется здесь, не в силах выйти. Я бежал, позорно бежал из места, где родился, потому что то, что я увидел в Денисе испугало меня. Там не было зла, не было сомнений. Там была любовь и доброта, безбрежная, как океан, и глубокая, как объятия. Такое нужно было детям, хуже того — такое нужно было мне. И потому сегодня я сбегал, закрывая за собой зачарованную границу, разделяя нас с Денисом магическим барьером, неизвестно, кем и когда поставленным здесь. Как же я был изумлен, когда спустя какое-то время Денис позвонил в дверь моей съемной квартиры = большой, тяжело дышащий, со сломанным бетонным столбиком, будто прилипшим к его руке — и я сразу понял, как он прошел через границу. Часть детского сада теперь всегда с ним. Он обнял меня — и я наконец ощутил это тепло, любовь и устойчивость в мире, и понял, каким дураком я был, сбежав от всего этого. Когда мы вернулись, я не увидел детского садика — и это меня немного напугало. Я всегда видел этот детский садик, когда возвращался из магазина или ещё откуда-нибудь — а теперь здесь было ровное место, покрытое травой и песком. Никакого бетона, никакого дерева, ни-че-го. Денис со столбиком в руке внимательно наблюдал за тем, как я прошелся по песчаному бережку. Здесь мы с Ликой в детстве барахтались в воде на мелководье, здесь рисовали первые буквы на песке… Видимо, детский садик всё же был на меня обижен не сильно, так как буквы я увидел: Н и О, удивительно ровные для шестилетних детей. Я закрыл глаза, стоя над буквами, и сделал ровно десять шагов вперед. Потом открыл глаза. Детский садик был на месте. На границе чар у него был отломан один столбик, и место слома было вогнуто к земле, но края были скорее волнистыми, чем острыми. Никакой агрессии, зачарованное место заботилось об этом. Я подождал, пока Денис поставит столбик на место, и вошел внутрь. Здесь было темнее, чем я помнил: деревянный пол стал лакированным полом, занавески на окнах, были чуть приспущены. Никого, кроме нас, не было. На шкафчике у плиты лежала розовая тетрадь, где оставлялись заявки, и я открыл её. «Георг, пять лет. Люблю цветы и самолеты, послушный и немного строгий. Люблю лепить» — значилось корявым детским почерком: детский садик всегда записывал характеристики от лица ребенка. «Анюта, четыре года» — значилось на второй странице. Вместо характеристики была нарисована принцесса на троне. Очевидно, родители приходили сюда, чтобы записать детей, но не нашли детский садик, и дети пошли в другой. Я повернулся к Денису, стоящему в дверях. — Ну… за работу, — неуверенно сказал я. В тот же миг в прихожей послышался шум, топот, и в комнату ворвался мальчик. Топая пятками в носках по лакированному полу, он почти влетел в меня, обнял, прижимаясь, и я обнял его в ответ. Я знал его, Глеб, Глебушка… Правда, я знал его уже подросшим двенадцатилеткой, а теперь ему снова было четыре. Зачарованные круги водили либо меня, либо его. Новая группа, пусть и из трех человек, собралась быстро: Лиле и Володе было пять лет, Глебу — четыре. Видимо, садик решил, что для меня одного — восемнадцать детей — это перебор, и начал с малого. Ну, как одного… Марта не вернулась, так что поваром была Вероника, мама Лили. Денис был вторым воспитателем и водителем, и теперь уже он, а не я, ездил за закупками продуктов для детского сада, непременно прихватив с собой бетонный столбик. Я снова стал воспитателем, и теперь детский садик более охотно выпускал не только меня, но и остальных. Но все так же неохотно впускал. Группа скоро разрослась до шести, до девяти, двенадцати человек — и мне снова начало казаться, что я варюсь в бесконечном котле или еду на бесконечной карусели. Течение жизни шло слишком быстро, и все, чем я мог от этого спастись — были крепкие объятия, полные любви, доброты и надежности. И в какой-то момент я понял, что это надо заканчивать. Не садик, нет. Однажды ночью я снова стоял у границы садика, но смотрел на этот раз не в доброго человека, а в бесконечное холодное небо, полное моргающих звезд, и думал о том, что надо этого доброго человека выставить. Зачарованное место вытягивало из воспитателей силы, я чувствовал, и Денису надо было жить за пределами садика. Жить нормальной жизнью, не отдавая свои душевные силы чужим чарам… Надо было просто собраться с силами и выставить его.