не могу не влюбиться

Кровать под ним трясётся и Джонни, не открывая глаз, инстинктивно тянется к Тэну, но, разумеется, никакой это не Тэн, а Юта. Это и не мог быть Тэн — никоим образом. И все же, с недавнего времени, каждое утро, Джонни глупо надеется, что в постели рядом с ним тёплое тело семнадцатилетнего мальчишки. Всё чаще в своих снах — в мириадах тех, что улетучиваются, словно газ, растворяясь в воздухе, и тех, что надолго врезаются в память, крошечный Читтапон снова и снова принадлежит ему. Поэтому каждый раз, просыпаясь, он испытывает что-то сродни инфаркта — в груди поселяется тревожное чувство, словно он находится далеко в параллельной вселенной, где его жизнь свернула не за тем поворотом. Между тем ранее утро всё же врывается непонятным толчком, дом дрожит, как земля при взлёте самолёта — дребезжат окна и хрустальная люстра над головой, в небо взмывает пронзительный вой автомобильных сигнализаций, разрывая тихий час многоэтажной округи. — Ёнхо! — верещит Юта и хватается за чужую тёплую руку. От его громкого голоса Ёнхо вздрагивает, как от воя пожарной сирены, а его обросшие из-за забитого графика ногти впиваются Джонни в плечо. И это Юта у него в кровати, не Тэн. Юта — красивый, умный, весёлый, но он — не Тэн. Ёнхо открывает глаза и бормочет хриплым спросонья голосом: «что?» — максимум, на что он сейчас способен. Он промаргивается и пялится в потолок, пока кровать под ним скрипит и качается, как каюта попавшего в шторм корабля. Юта сбрасывает с себя одеяло, Джонни минуту пытается не думать о том, как ему хочется спать. Японец фыркает и бесцеремонно стягивает с него простыню, и Ёнхо хочется смеяться — его старые трусы с Микки-Маусом и атласная пижама Юты в полоску выглядят так невинно, словно им по девять с половиной лет. Они стремительно бегут по лестнице вниз, но толчки уже прекратились. Юта тормозит у окна, и Джонни запоздало замечает голого Джэхёна — соседа по дому и друга по совместительству, который выглядывает во двор через полуприкрытую дверь. — Что случилось? — спрашивает Ёнхо. — Понятия не имею, — рассеянно отвечает Джэхён, почесывая затылок. — Похоже, было землетрясение, — он захлопывает дверь и плетется к дивану. — Фу, блядь, — матерится Юта, отворачивается и морщит нос, будто он обнаружил на полу собачьи отходы. — А, Накамото, — апатично произносит Джэхён, который только сейчас заметил, что в гостиной их трое. — Привет. — Ты не мог бы одеться? — Джонни озвучивает мысли японца. — Я же не знал, что у тебя гости, — отвечает Джэхён, пожимая плечами, и даже не пытается прикрыть свою наготу. — Теперь знаешь, — многострадально тянет Юта в своей девчачьей манере, которая порой раздражает Джонни до ярких вспышек в глазах. Вообще Ёнхо любит Джэхёна, но что-то, последнее время, он слишком часто стал разгуливать по дому в подобном виде. Джонни уже не помнил, когда последний раз видел его полностью одетым — чего-то обязательно не доставало: либо рубашки, либо брюк. Недавно Джонни даже решил, что тот записался в клуб местных нудистов. Один из немногих недостатков соседства и дружбы с беззаботным богатеем в том, что ему больше нечем заняться, кроме как маяться дурью. Зато Джонни повезло с домом — он живёт в поместье семьи Чон, в недавно отремонтированном особняке, и вот уже три года не платит за квартиру. А значит, Джонни просто счастливчик, любимец судьбы. Но это не значит, что он не может кинуть подушку с огромного кожаного дивана, в сторону совершенно беспристрастного Джэхёна. — Прикройся, Джэ. Ради всего святого. Тот протирает сонные глаза, скрещивает ноги, прикрывается пойманной подушкой и посылает в ответ свою фирменную безмятежную ухмылку. Юта закатывает глаза, театрально вздыхает и отходит к окну. Джэхён—лучший друг, и пользуется этим, бывая порой сущим засранцем. Юта — парень Джонни, у него густые послушные волосы, выразительные глаза и светлая улыбка. По сравнению с этими двумя красавцами, Джонни вполне себе обычный: он выглядит простецки, как парень, который ни за что не попадёт на обложку журнала, и при этом вопиюще зауряден. Обыкновенный середняк. Так, по крайней мере, считает сам Ёнхо. С Джэхёном он познакомился в Чикаго, где ещё в школьные времена они вместе снимали трёхкомнатную квартирку в развалюхе на углу пятьдесят восьмой и хоуп-авеню. Он тогда подрабатывал в мелкой газетёнке «due to facts», писал длинные занудные статьи, битком набитые ненужной для обывательской жизни информацией. Тогда Джэхён учился в колледже и по мелочам помогал отцу с только развивающейся фармацевтической компанией. Когда они переехали в Сеул, Джэхён не без помощи отца обзавелся собственным особняком и пригласил Ёнхо пожить у него. Какое-то время он подумывал бросить учёбу в университете, приняться за работу в финансовой сфере или создать собственный проект по бизнес-плану, но потом погибли родители их общего лучшего друга Тэиля, и Джэхён, всегда чувствительный к чужому горю, заявил, что хочет какое-то время просто ничем не заниматься. Было это без малого года два назад, и, насколько Джонни мог судить, он нашел свое истинное призвание за просиживанием задницы перед экраном телевизора. А разгуливать голым по дому — лишь недавно приобретенное хобби. Родители Тэиля, Читтапона и Доёна погибли в автокатострофе. Машина покатилась под откос на 69 шоссе, врезалась в дерево, перевернулась и свалилась в овраг. Это случилось глубокой ночью, дорога была пустой и туманной, поэтому помощь подоспела не сразу, и к тому моменту они уже были мертвы. — Неужели это из-за тектонических смещений? — недоверчиво спрашивает Юта, глядя на перекресток за окном. Голос его звучит спокойно и мягко, и Джонни, кажется, его любит. — Похоже на то, — подтверждает Джэхён. Он включает один из местных телеканалов, где начинают вещать про погоду на остаток начавшегося дня. Вопли сигнализаций стихают, немногочисленные жители района выходят на улицу, чтобы посмотреть, в чём собственно было дело. Джэхён переключает канал, где передают старый фильм Квентина Тарантино, спустя минуту внизу экрана появляется бегущая строка с сообщением, что да, действительно, произошло землетрясение. — С каких это пор в Сеуле землетрясения? — недовольно говорит Юта таким тоном, словно это не природный катаклизм, а чья-то неудачная шутка. — Я здесь живу десять лет, и никогда такого не было. — В той части, где ты живешь, может, и не было, — поддразнивает его Чон, — а у нас — это обычное дело, — он никогда не упускает случая пройтись по поводу места жительства Накамото. — Совет тебе на будущее: не шляйся впредь по трущобам, богатенький папин сынок. — Ну ты и задница, Джэ, — без обиняков заявляет Накамото, не воспринимая всерьёз шутку в сторону своего происхождения. Такое было привычно для того, кто с детства рос в роскоши. В отличие от него, отец Джэхёна обзавёлся имуществом только к сорока годам. — Какая ещё задница? — смеётся Джэхён, встает с дивана, поворачивается к японцу спиной и выпячивает свой зад. — Вот эта? — Фу, блядь, — матерится Юта в очередной раз, оборачивается к Джонни и натянуто улыбается, словно говорит: «твои друзья просто отвратительны». Благородное происхождение аристократа не подготовило его к задорным парням вроде Джэхёна, да и самого Ёнхо, если уж на то пошло, и нужно признать, ради их отношений Накамото великолепно приспособился к его окружению. — Пошли спать, ещё только пять, — говорит Со, взяв Накамото за руку. Джэхён хмыкает и плюхается обратно на диван, и кожаная обивка свистит под ним, будто кто-то выпустил газы. Юта снова морщится, но ничем это не комментирует. Чон включает телевизор и бесцельно бродит по обширному списку утренних программ. — Спокойной ночи, Джэ, — кричит друг ему с лестницы, но тот ничего не отвечает, поглощенный гипнотизирующим кадром какого-нибудь американского фильма на плазменном экране — именно здесь он последние два года после той трагедии с Тэилем и его братьями ищет и находит себе успокоение. Джонни еще секунду сверлит ему спину. Он знает — Джэхён просидит так до десяти утра, глядя повторы фильмов и рекламные ролики. Потом он поспит, примет душ, закажет пиццу на завтрак и с новыми силами вернется к своим странным пристрастиям. Вернувшись в спальню, он решает воспользоваться несанкционным пробуждением и стащить с Юты атласную пижаму, но он ворчит, решительно отказывается, хотя мысленно не против того, что руки Ёнхо привольно блуждают у него под полосатой рубашкой. — Мне вставать через час, — отмахивается Накамото. — Ну давай, — настаивает Со. Трусы по физиологическим причинам, которые систематично возникают по утрам, едва не лопаются от напряжения. Микки Маус на заднице взвывает от несправедливости. — Мы никогда не делали это после землетрясения. — Это имеет какое-то значение? — он с недоумением смотрит на своего парня. — Для меня — да. Юта фыркает в ответ. На него глупые доводы Ёнхо и безрезультатные старания не производят никакого впечатления. — У меня завтра встреча насчёт галереи, — говорит он и решительно убирает тёплую руку, нежно водящую по торсу, из-под своей пижамы. — Ты хоть понимаешь, что это значит для меня? — не сдаётся Со, преувеличенно вздыхая. — Мало шансов, что в Сеуле снова случится землетрясение. — Явно больше, чем на то, что мы займемся сексом, — зевает сонный и раздражённый Юта, переворачивается на спину и под аккомпанемент недовольного шипения закрывает глаза. — Спокойной ночи, Ёнхо. Его безапелляционный тон не оставляет Со надежды на то, что он переменит своё решение. Не то что бы Джонни считал, но, похоже на то, что с тех пор, как зашла речь официально встречаться и даже выйти в отдельное жилище, они занимаются сексом всё реже и реже. Джонни перекатывается на живот, и, ощутив дискомфорт между ног, переворачивается обратно на спину и смотрит попеременно в потолок и на засыпающего Юту. Джонни нравится, как он складывает руки под щекой, похожий на ребенка, нравится, как поджимает колени, сворачиваясь в эмбрион. Не так-то часто он видит японца, который слишком занят карьерным ростом, так что сейчас он любуется его красотой и, как всегда, удивляется своему везению, подарившему ему шанс сблизиться с этим потрясающим парнем. И Джонни должен бы ценить и дорожить этой возможностью, но… — Почему ты меня любишь? — шепчет он сквозь пелену раздумий, даже не надеясь, что Юта его услышит. — Потому что у тебя большое сердце, — бормочет он, проваливаясь в сон. — Ты добрый парень, Ёнхо. Вот за что. Когда Джонни засыпает спустя несколько долгих минут, ему снова снится Тэн.

*

У Джонни не ладится с утра день. Он спорит с начальством, потому что ему просто осточертели эти выездные заявки. Почему этим не может заняться тот же Сехун, который вечно отлынивает, пользуясь расположением босса. К полудню у него обнаруживаются сильные боли в паху, терпеть это становится невозможным, и Ёнхо, вообще-то не любящий больницы, приходит на приём. Уролог попадается ему заносчивый, и если бы не способность Со держать себя в руках при любых обстоятельствах, он бы тут же полетел прямиком в окно. От врача он выходит, как в тумане, в голове лихорадочно крутятся мысли о том, что у него может быть что-то более серьезное, чем возможное воспаление. Доктор говорил, что нужно обследоваться полностью, сдать анализы, пройти узи и прочие инструментальные методы исследований. И Джонни знает точно, что если у него — не дай бог — что-то обнаружится, он не станет никого вдохновлять своим мужественным примером, не станет шутить над своей болезнью и откровенно о ней рассказывать направо и налево, а если у него выпадут волосы, не будет носить раздражающие шапки, как обычно бывает в фильмах. Он не герой второсортного романа о любви к жизни и преодолении себя. Со вытаскивает мобильник, экран которого сообщает, что у него пять пропущенных вызовов. Посредник должен всегда быть на связи. Он подавляет раздирающее душу природное инстинктивное желание проверить автоответчик. Он долго таращится на экран телефона, пытаясь понять, что же ему, черт побери, делать. Надо бы позвонить Накамото. Ведь все нормальные люди, попав в передрягу, обычно звонят родным и близким, правильно? Но когда он, наконец, решается позвонить, пальцы, будто без его ведома, набирают домашний номер Тэиля. Он знает, что того нет дома — Мун днями и ночами пропадает на подработках, чтобы содержать своих младших братьев, которые не в состоянии позаботиться о себе сами. Джэхён не раз предлагал ему руку помощи, но Тэиль, которому двадцать три, как и самому Джонни, постоянно отказывался, что в конечном итоге, привело Джэхёна в то состояние, в котором он находился сейчас. Их ссора по сей день приводит Джонни в недоумение. — Привет, это я. — Джонни! — кричит счастливый голос в трубку. — Что случилось, хён? — Ничего, если я заеду? — Брата нет дома, — говорит Тэн по-мальчишески задорным голосом. Джонни стыдно за свой порыв нежности к этому семнадцатилетнему мальчику, но он не может ничего с собой поделать. — Ты приедешь к ужину? — Вообще-то я хотел приехать прямо сейчас. Погулять с вами. Понянчиться с Доёном в парке. — Неужели ты сбежишь с работы? — удивляется он, не скрывая радостных ноток в голосе. — Мне это не впервой, — отвечает Со с глупой улыбкой на лице. — Отлично, — говорит Тэн. — Правда, я что-то не припомню, чтобы ты прогуливал работу. Что-то произошло, да? — Ничего. Просто настроение паршивое, а вы мелкие, умеете развеселить. Джонни не знает, почему звонит именно Тэну. Вообще, каждый из нас может почувствовать себя несчастным, когда дела идут плохо, в семье неурядицы, со здоровьем чёрт пойми что, и не нужно проявлять чудеса изобретательности, чтобы понять, куда первым делом вы побежите залечивать раны. — Я не мелкий! — тем временем возмущается Тэн, и Джонни представляет, как тот недовольно хмурит свои брови. — Ладно, буду ждать твоего приезда. Я постараюсь тебе доказать, что даже у подростков бывают проблемы, и твои по сравнению с ними — просто глупости. Джонни сдавленно хихикает в трубку: — Я на это рассчитываю, мелкий. — Заткнись, хён. Встретить тебя на выходе метро? — Не надо, останься с Доёном. Я возьму машину Джэхёна. Буду примерно через час. — Хорошо. Я к тому времени разбужу это чудовище. И да, хён, захвати с собой фисташки с пивом. Джонни шлёт ему укоризненные наставления о том, что нехорошо пользоваться отсутствием брата и добротой старшего, чтобы выпрашивать у него пиво.

*

Джэхён держит свой лексус в гараже за углом. Охранники уже знают лицо Ёнхо наизусть, поскольку машиной Со пользуется чаще самого Чона, потому что он навещает загородом мать, которая почти соседствует с Тэилем. Наверное именно из-за него он до сих пор не продает свой автомобиль и каждый месяц платит заоблачную аренду за гараж. Прежде чем отправиться за машиной, Джонни забегает в дом, принимает душ и решает даже поменять одежду на более комфортную. Вообще изначально родители Тэиля планировали остаться в городе, но когда родился Донён, в квартире для пятерых стало тесновато, и они обзавелись домиком за чертой города, примерно в миле от того места, где прошло детство Джонни. Тэиль бы никогда в этом не признался, но ему было приятно жить в отчем доме: ему казалось правильным растить братьев там, где раньше жила их семья. Поездка до дома старшего из семьи Мун проходит в задумчивой тишине. Когда он заезжает в чистый и ухоженный двор, то замечает свет в окне. Его ждут. От этой мысли тепло разливается в груди. Тэн сидит в шортах и свободной футболке, положив ногу на ногу, на круглый кухонный стол, попивает спрайт и внимательно читает новую книгу Джоан Роулинг. Обросшая челка и очки скрывают его светлое и юное лицо. Ёнхо тормозит при входе, его глаза мгновенно охватывают взглядом ноги Читтапона, пусть бледные и не очень стройные, но такие шелковистые на вид, что у Джонни возникает острая потребность к ним прикоснуться. У каждого человека, каким бы он ни был, есть черта, которая первой бросается в глаза. У Тэна это губы — тонкие и такие румяные, что ни одной девчонке с ним сроду не сравниться. Нижняя в неподдельной сосредоточенности чуть выпячена вперёд, точно вылепленная из воска, и губы Джонни в ответ совершенно непроизвольно складываются в нерешительную полуулыбку. Разумеется, его чистая и гладкая кожа, чёрные глаза под темными бровями тоже очаровательны, но губы просто сводят с ума: при первом взгляде на них испытываешь такое возбуждение, как если бы увидел что-то очень непристойное. Ёнхо приходится напоминать себе, что ему двадцать три, а не пятнадцать, чтобы не уметь контролировать всплеск гормонов, и это нелепо реагировать на кого-то подобным образом. Тем более на младшего брата своего лучшего друга. Вот до чего доводят глупые мысли: Джонни мельком, исподтишка окидывает его нежным взглядом, словно какой-нибудь извращенец. Из динамиков радио доносится классика, и Тэн, скользя глазами по строчкам, еле слышно подпевает Шопену тихим мычанием. На дощатом полу сидит Донён: он разлил свой спрайт и теперь по одному достает из коробки печенья, макает в лужицу на полу и отправляет себе в рот. Внезапно он вскидывает голову: — Жвони пишол! — кричит он трёхлетним голоском, заметив Ёнхо в дверном проёме, бросает коробку, вскакивает с пола, подбегает и тянет к нему свои пухлые ручки; под ногами у него хрустят осколки выпечки. Со берёт малыша на руки, целует в пахнущую детством шею. — Ува, — тут же радостно провозглашает он. — Жвони и Ёни подут в пак. — Не смотри так на меня, хён, ты сам хотел повести его в парк, — поясняет Тэн с беззлобной усмешкой, откладывает книгу и тянется через младшего сжать его локоть в своих тонких пальцах. Джонни старается не придавать этим приветственным жестам много внимания, но каждый раз, когда Тэн прикасается к нему, Ёнхо понимает, что ждёт этого с самого порога, пусть он вслух никогда этого и не признает. Прежде Джонни навещал их безо всякой задней мысли, Ёнхо в этом абсолютно уверен, — всего лишь товарищеский жест, продиктованный желанием поддержать лучшего друга, который после ужасной трагедии остался один с мелкими на плечах. Но в какой-то момент все изменилось, семнадцатилетний Тэн стал неотразимо притягателен со своей тихой скорбью, мужеством, с которым он встретил утрату родителей, и смирением, с которым принял обрушившуюся на них трагедию. — У тебя все хорошо, хён? — заботливо спрашивает Тэн, бросив на обомлевшего от вида младшего Джонни пристальный взгляд. — Пока не знаю. — Я так и думал, что ты ничего не расскажешь. — Как-нибудь потом, — обещает он. — Ты пойдешь с нами в парк? — Сдурел, — качает он головой. — Меня не надо выгуливать. Мне не пять лет, хён. — Тебе семнадцать и ты ещё мал, чтобы так разговаривать со старшими, — журит его Со. — Чем это пахнет? — А, блин, забыл, — юное лицо искажается от недовольства, под глазами собираются тени, однако усилием воли Тэн отгоняет усталость, точно назойливое насекомое, смеривает Донёна напряженным взглядом и шагает к Джонни, чтобы взять малыша на руки. — Ему надо поменять подгузники. — Ни хачу тибя. Жвони мне поменяет, — заявляет Ён. — Ну, раз так, то вперёд, — говорит Тэн, улыбнувшись Джонни одной из тех предупредительных улыбок, которая подозрительно походит на злорадство чистой воды. Он перешагивает через лужу спрайта и, мягкими шажками ступает по паркету босыми ногами, направляясь в коридор. Джонни провожает его глазами — быстро повзрослевшего, сильного и в то же время совершенно беззащитного подростка. В груди расплывается расплавляющая внутренности нежность, точно в кровь пустили кипяток — ощущение, будто попал в кратер вулкана и глубоко вдохнул.

*

Дети в парке бывают разной категории: те кто обкатывает горки, карабкается по лестницам и те, кто не слезает с качелей. Донён из последних. — Хачу выше, — кричит он. — Давай, Жвони. Давай! Требует он грозно, и тут же получив своё, радостно смеется: Джонни раскачивает его аккуратно, щекочет пухлые ножки. Когда Донён летит вперед, его тёмные волосы, точь-в-точь как у его братьев, падают на глаза, и малыш смахивает на злого панду. Джонни хохочет в унисон — он очень дорожит этими еженедельными прогулками и встречами с Тэилем и его братьями. Вокруг гуляют мамы и папы, реже — бабушки. Наверное, думается Джонни, все эти мужчины и женщины думают, что он заботливый молодой отец, который отпрашивается с работы, чтобы поиграть с трёхлетним сыном. Или же безработный идиот, который сидит на шее у своей жены, и тогда им, скорее всего, становится жаль его. Те, кто понаблюдательнее, заметят, что обручального кольца Ёнхо не носит, следовательно, он разведен или даже вдовец: и то, и другое равно только прибавляют ему очков. Ведь в глазах незнающих это круто, быть одиноким, но заботливым отцом. Когда погибли родители Тэиля и Тэна, Донёну было всего-то месяцев одиннадцать, так что теперь, Тэиль заменяет ему отца. Как бы печально это ни звучало, Джонни не станет отрицать, что гордится своим другом и его братьями так, словно они ему родные, и если уж начистоту, к ним он привязан даже больше, чем к собственной семье. Доён перестаёт шуметь и соглашается слезть с качелей, крепко обнимает Джонни за шею, и старший в отмеску гладит его по маленькой узкой спине. Он вдыхает запах детского шампуня и цитрусового лосьона. Похожий запах он мимолётом улавливает, когда Тэн находится непозволительно близко, распуская направо и налево свои феромоны. Когда Донён прижимается своей мягкой щекой к плечу Ёнхо, вырывая его из омута сумбурных мыслей, ему кажется, что он счастлив. — Есть у Доёни друвок, — очаровательно шепелевя, мальчишка поет Ёнхо на ухо по-детски нежным голоском песенку, которую разучил вместе с Тэном и Джонни ещё на прошлой неделе. — Пушистый барашек белобок, — подпевает Со в ответ. Это похоже на маленькую игру, в которую родители играют с детьми маленького возраста — для развития памяти. — По горам и по холмам, — весело начинает он новую строку. — Бевит он папятам. Джонни подбрасывает в воздух продолжающего петь Доёна, и они оба закатываются глубоким смехом, что звучит гораздо мелодичнее, чем неуклюжее и местами фальшивое пение. — Жвони смешной. Ёнхо кивает — Джонни смешной. Джонни настолько смешной, что хочет твоего старшего брата, а он слишком мал для отношений с кем-то навроде него, и поэтому ничего не замечает. Да если бы и заметил, горько думает он, все равно такой невинный, чистый мальчишка не для него. А еще он младший брат его лучшего друга, и об этом тоже невозможно забыть, ведь Тэиль всегда печётся о них гораздо сильнее, чем того требует неписаные правила братских уз. Не говоря уже о такой мелочи, что Джонни, на минуточку, встречается с Ютой, а значит, не имеет права бегать за другими парнями. Он уже совсем запутался в воображаемом любовном треугольнике, и даже скорее квадрате, поскольку нельзя сбрасывать со счетов то, что и Тэну может кто-то нравится. И в довершение всего, чтобы придать этой трагикомедии с элементами мыльной оперы остроту, у Джонни, возможно, серьёзные проблемы со здоровьем и работой, которая ничуть Ёнхо не нравится. — Жвони смешной, — повторяет Доён. — Ага, — соглашается он. — Очень смешной Джонни. Домой они возвращаются довольные, немного уставшие и замёрзшие. Доён, добравшись до своей любимой коляски, тут же засыпает, и Джонни с Тэном остаются в тишине. Они сидят на террасе, на удобных деревянных качелях, которые Ёнхо и Джэхён заказали по каталогу «всё в быту» в честь дня рождения самого младшего. Небо смеркается, но они не уходят в дом, и вовсе не потому, что они — конченные романтики, любящие любоваться прекрасным закатом: все-таки вечером слишком пасмурно, зябко и прохладно. Просто Доён уснул в коляске, и если попытаться разбудить его, чтобы отправить в кровать, криков и истерик не оберешься. Не успокоится, пока Тэиль не вернётся домой. И вообще Джонни нравилось сидеть вот так, и ему хотелось бы верить, что Тэн, как и он, не собирается будить Донёна, потому что ему уютно сидеть в компании старшего, хотя на самом деле ему просто не хочется возиться с орущим ребёнком. На самом деле Тэн отличный брат, хоть он и считает себя лишённым многих благ насыщенной подростковой жизни, потому что за Доёном некому смотреть, ведь Тэиль слишком обеспокоен их материальным состоянием. Ёнхо знает, что глубоко в душе Тэн обожает Доёна до поросячьих визгов. — Так что у тебя за проблемы, хён? — подаёт голос Тэн. Он не задумывается и говорит ему всё: про проблемы с начальством и про встречу с врачом. — Завтра иду на узи, — признается Джонни. Если бы он рассказал об этом Юте, он, несомненно, спросил бы, что говорит статистика, чтобы знать заранее, каковы его шансы на то, что с ним всё в полном порядке. Захотел бы обсудить все возможные варианты развития событий, построить планы на дальнейшее лечение, завел бы речь о лучших специалистах, которых он мог себе позволить, принялся бы подробно расспрашивать о похожих случаях в семье. Может кто болел этим? Но Тэн ещё так молод, и он просто кивает, уточняя: — Тебе страшно, да? — Что страшно? — Ну, проходить все эти обследования? Страшно узнать, что с тобой что-то не так? С минуту Ёнхо размышляет над его вопросом и даже успевает поразиться тому, как быстро Тэну удалось его понять. — Да, — признается он. — Пожалуй, что так и есть. — Хочешь, я поеду с тобой, хён? Ты даже не представляешь, как сильно я этого хочу. Джонни действительно хочет, и не потому, что ему так необходима чья-то поддержка, а потому, что это предложение подчеркивает, что Тэну не всё равно, а поскольку Ёнхо довольно сентиментален на подобные вещи, то это невинное доказательство дарит ему глупую надежду, хотя глубоко внутри он прекрасно понимает: ничего ему не светит. Но на минуту он позволяет себе вообразить другую реальность, где Тэн пошёл бы с ним к врачу и стоя в очередях, они держались бы за руки. Но, разумеется, он не может пойти с ним, потому что есть Юта. Джонни с ним уже достаточно долго, Накамото его любит, и когда он в городе, такое положение дел Ёнхо вполне устраивает. Такой он, настоящий мир. Так почему же, черт возьми, всякий раз, как он видит светлое лицо Читтапона, он начинает сомневаться в реальности существования этого мира? — Не надо, — говорит Джонни. — Не так уж это и весело, чтобы брать с собой семнадцатилетнего подростка. — Я тебя ненавижу, хён, — беззлобно отвечает он на выпад. Теперь Джонни понимает — он и не рассчитывал, что Ёнхо согласится. И что самое интересное, это то, что Тэн при каждой встрече никогда не упоминает о Юте. О чем бы ни заходила речь, он всегда избегает этой темы и, кажется, даже фразы строит так, чтобы и словом о нем не обмолвиться. И в этом есть своё удобство, хотя Тэн не в курсе, что Накамото абсолютно не догадывается о его еженедельных визитах в дом Тэиля. Джонни сам ему не говорит — не хочет никого впускать в этот сказочный мир, в котором есть только Тэн, Джонни и Доён. И пытаясь верно рассудить о мотивах младшего, Со предаётся глупым мыслям, от которых по его телу пробегает сладкая дрожь. Тэн сидит на крыльце, его острые коленки призывно торчат, руки теребят шнурки кроссовок, а глаза — завораживающе чёрные, смотрят на спящего Доёна. Джонни глубоко вдыхает его запах, легкий букет из фруктового шампуня и цитрусового лосьона, которым пользуется вся семья, и представляет, как откидывает его растрепанную тёмную чёлку и зарывается лицом в ямку между острых ключиц, прижимаясь губами к его гладкой коже и с головой погружаясь в аромат его сладкого тела. Пожалуй, ничем хорошим это не кончилось бы. — Ты только посмотри на этого монстра, — произносит Тэн, с каким-то болезненным трепетом в голосе. — Когда спит, просто ангелочек. Никогда не скажешь, что на самом деле это сущий дьявол. — Мелкий непоседа, — комментирует Джонни. — Нет, он настоящий монстр, — не соглашается Тэн. — Чуть что, сразу в слезы и кричит, не умолкая. Иногда я просто хочу швырнуть его в стену. Джонни бросает на Тэна удивленный взгляд. — Я не говорю, что совершил бы что-то подобное. Я просто могу понять родителей, которые идут на такое. Что угодно сделаешь, лишь бы он заткнулся. — Никому, кроме меня, такое лучше не говори, — советует Джонни, посмеиваясь. Тэн закатывает глаза: — Само собой. Я же не какой-нибудь идиот. Хватит считать меня несмышлёным ребёнком, хён. Джонни только хмыкает на это. Ему по сути нечего сказать. Он отталкивается ногой, опирается о пол, и раскачивает качели, откидываясь на спинку. — Иногда я просто их ненавижу. «Их» — это родителей. Джонни понимает это сразу — отчего становится немного странно. — Они ведь знали, что у нас больше никого нет. Ни дядь, ни тёток, ни кузенов — никого. Они же были из детдома, понимаешь? И теперь Тэиль так страдает, а я просто не знаю, как мне облегчить его мучения. Такое ощущение, будто они назло заперли нас в этом страшном мире, а сами сбежали. И я злюсь на них из-за Тэиля, из-за себя, из-за Доёна так сильно, что иногда не могу уснуть. Потом терзаюсь чувством вины за то, что плохо о них думаю. В общем, это всё не твои проблемы. Прости, что обременяю тебя, когда у тебя полно своих неурядиц. — Ты совсем меня не обременяешь. Я рад, что ты делишься со мной. И знаешь что? Все у вас будет хорошо, — успокаивает Ёнхо. — Не надо, хён. Это правда. Я всех обременяю. Я усыновлённый, и ты об этом знаешь. И Тэиль знает. Ему приходится пахать на трёх работах, чтобы содержать неродного брата, понимаешь? Наверное, его это просто убивает. — Не правда. Тэиль бы не стал работать, считай он на самом деле так. Ты и сам знаешь, как он вас любит. — Я такой паршивый брат. Я слишком много с ним ругаюсь, потому что просто схожу с ума с Доёном дома один. Я хочу свободы, хочу жить как обычные подростки. Хочу проводить время с друзьями. Я правда самый паршивый брат на свете. А ещё я не меняю памперсы Доёну так часто, как нужно. Кричу и злюсь на него, потому что он ест все подряд и ничерта меня не слушается. Я злюсь на него за то, что он связал меня по рукам и ногам, лишив меня молодости. Из-за него я не могу сходить ни на одно свидание. Джонни слушает его внимательно, и где-то на последнем предложении, его сердце сбивается с ритма, в голове ревет сирена тревоги и мигает предупредительная сигнализация. — Тебя пригласили на свидание? — Хён, — отвечает он обиженным видом. — Ты считаешь, что я не смогу никому понравиться? Я что, настолько уродлив? — Прости. Я не это имел в виду. Просто… — Брось, хён. В любом случае, это было давно. Никому не хочется ходить на свидание с парнем, который берёт с собой орущего младшего брата. Джонни смеётся в ответ. Он испытывает облегчение, смешанное с чувством вины. Конечно, он понимает, что так не будет продолжаться вечность, и что вскоре его собственнический инстинкт, направленный не на ту цель, будет противоречить желаниям Тэна иметь с кем-либо отношения. — Ты преувеличиваешь, — Джонни вдруг понимает, что он поступает по-свински, и ему следует хотя бы прикинуться тем, кем, как ему казалось, он был до недавнего времени. На самом деле он уже давно перестал считаться обычным другом семьи, скорее он походил на какого-нибудь извращенца, искренне озабоченного благополучием чужой жизни.— Да к тебе выстроится целая очередь, если ты только захочешь. И никакой ребёнок не помешает им сходить с тобой на свидание. — Ты смеёшься, да? — хмурится Тэн. — Какая ещё очередь? Очередь за тем, чтобы я понянчил им детей? — Не кипятись, мелкий, — успокаивает его Джонни. — В твоей жизни ещё будет немало свиданий. Будешь выбирать из толпы девчонок ту, которую сочтёшь своей половинкой. Ёнхо представляет себе будущих девушек Тэна. Наверняка все они будут прекрасны, как на подбор, и милы, словно ангелочки, сошедшие с небес, с осиной талией и небольшим ростом — из тех, что надевая каблуки, будут восполнять небольшую между ними разницу. Они будут носить темные короткие платья и юбки от Армани, умудряясь при этом выглядеть невинными, словно их душа чиста, как утренняя молитва. Таким ничего не стоит спустя два-три свидания пригласить Тэна на выходных съездить куда-нибудь в зарубежные края на дегустацию свежего воздуха. От всех этих видений, Джонни становится тошно. Тэн скептически поднимает бровь, затем расплывается в хитрой улыбке. — Я выберу ту, которая понравится тебе, хён, — говорит он мягко. — Если другие знакомят своих пар с родителями, я познакомлю её с тобой и Тэилем. Им придется сперва получить ваше одобрение. Джонни давится слюной. Если так, то ни у одной из них нет ни малейшего шанса. Со ни под каким предлогом не одобрит ни одну из них, а скорее заминирует периметр, расставит кругом медвежьи капканы, и чтобы выбраться из них, каждой придется отпилить себе ногу, как в любимом фильме Ёнхо. Со с удовольствием посмотрит, как они попрыгают на одной ноге в своих мини платьях от Армани. — Все наладится, — обещает между тем Джонни. — Ты умный парень, добрый и красивый. У тебя ещё столько времени впереди. — Хён, — тихо произносит Тэн. — Не важно, что будет со мной. Ты лучше себя береги. У меня никого не осталось, кроме брата, Доёна и тебя. Ёнхо только кивает в ответ. Тэн, всё это время смотревший куда угодно, только не на него, поднимает глаза, бегло, по-дружески обнимает его и кладет голову на острое плечо. Они сидят молча на террасе, раскачиваются в такт сопению Доёна, и Джонни раздумывает над тем, что совсем запутался. Окончательно и бесповоротно запутался.