не могу не влюбиться

Спустя несколько дней, с наступлением первых дней лета, Джонни с ужасом понимает, до чего пуста его жизнь, причем пустота эта — не простая, которую легко восполнить яркими событиями, а вполне реальное, заполненное исключительно прошлым, ощущение, которое гнездится в голове и отдаётся куда-то в сердце. Другой человек, пожалуй, решил бы это отличной возможностью начать жизнь заново, с чистого листа, чтобы, переосмыслив собственные ошибки, построить новое настоящее, — жизнь, в которой не будет места лжи и осуждению, только искренние и честные поступки. Но Джонни слишком глубоко увяз во всём этом дерьме, чтобы пытаться выбраться. Он отлично понимает, что ему некуда идти, нечего делать и не с кем общаться. Джэхён сейчас постоянно занят устройством личной жизни, в которой стало слишком много Мун Тэиля. Наверное, ему следует порадоваться за друзей, но единственное на что его хватает — это слабая улыбка и вялое поздравление. Джонни отчётливо чувствует, что обратился в ничто, и единственное доказательство того, что он еще существует, в том, что «ничто» не чувствовало бы себя так паршиво. Была даже мысль бросить всё и уехать на месяц другой к родителям в Чикаго, но что-то упорно мешало, не давая ему сбежать. Последние недели он то набирал, то удалял первые цифры заученного номера, который, как он теперь понимал, никогда не высветится на его экране. Потом на него нагоняла тоска, после которой Со порывался позвонить Накамото на работу, но тут же вешал трубку, пока его номер не успел определиться в телефоне Юты. Джонни вообще от всего устал. Начиная от счастливого Джэхёна, которому сейчас не до Джонни и заканчивая Тэилем, который часто бросает на него грустные взгляды. Мол, прости, так будет только лучше. Джонни скучает по Тэну, но навещать его не торопится, ведь он просил его не беспокоить некоторое время. Джонни скучает по Накамото. В голову лезут всякие глупости. Вышел ли он в понедельник на работу или уехал в Осаку, чтобы все обдумать, с болью в сердце вспомнить тот самый вечер своей мечты, ругая себя за то, что пропустил столько тревожных знаков, или чтобы возненавидеть Джонни и пытаться забыть? Джонни знает, что такого, как Юту не пропустит никто, и возможно месяца через три у него появится новый ухажёр, какой-нибудь достойный красавец, с густыми волосами и рельефным прессом, который любит шутить, занимается бегом и читает журналы про искусство. До чего же он скучает по Накамото и по тому, как пахла его домашняя одежда, которую он мог носить свободно только перед ним. Никогда не угадаешь, что, быть может, сейчас вы вместе в последний раз. Если бы Джонни это знал, наверное, относился бы ко всему иначе. В таком ленивом темпе для Джонни и скоростном режиме для Джэхёна пролетает июнь, июль и даже август. В сентябре Тэн переходит в выпускной класс. С такими мыслями Джонни поднимается в лифте к своему офису в привычной утренней давке. Все молча таращатся на свои мобильники, пахнет свежесваренным кофе и въедливым женским парфюмом. Со никогда не мог понять, почему в офисных лифтах нет рекламных плакатов, постеров и прочей мишуры — можно было бы скоротать время. Он выходит на своем этаже и у дверей машет перед считывающим замком магнитной карточкой. Ничего абсолютно не хочется, только, чтобы завыла сигнализация и его отправили домой, но ничего такого не происходит: как обычно загорается зелёный свет, и дверь открывается. Джонни на автомате шагает вперёд, заходит к себе в кабинку, садится в кресло и включает компьютер. По дороге на работу он так и не успевает решить, будет ли он увольняться или продолжит жить той же унылой жизнью. Но сейчас, прокручивая сердитые строчки из писем, сохранённых в электронной почте, он со стойкой уверенностью выделяет всю переписку и без сомнений отправляет в корзину. Вопреки рассудку Ёнхо в глубине души чувствует, что так будет лучше, хотя на мгновение его охватывает порыв вернуть все на место. Может, он не сможет найти больше работу и всё покатится по наклонной. Дверь его босса оказывается закрыта, хотя Джонни буквально минуту назад видел, как он заходил туда вместе с Сехён. Прерывать их разговор совершенно не хочется, и Джонни, на скорую руку настрочивший заявление об увольнении, бросает его вместе с пропуском в щель двери, и когда, наконец, оказывается у лифтов, понимает, что фактически остался совсем ни с чем. Перед выходом он в последний раз оглядывает фойе, и выходит на тёплый воздух. Он бродит вокруг пятиэтажного здания около двух часов. Накамото замечает его не сразу. Он выходит с главного входа, одетый по-офисному строго, волосы уложены к затылку. Он почти проходит мимо, как вдруг на другой стороне улицы спустя три лишних шага тормозит: Джонни стоит, нерешительно прислонившись к стене, согнув ногу в колене, как будто ждёт его тут целый день, хотя на самом деле всего ничего. Юта смотрит на него, не способный двинуться с места, а Ёнхо долго не может решить, стоит ли ему подойти самому. Может, он был бы рад напоследок встретиться с ним и плюнуть Со в лицо, сказать, что он лжец, трус и последнее ничтожество. Но Джонни кажется, что не прийти он не мог, ведь Юта в противном случае подумает, что ему вообще плевать на его чувства, раз Ёнхо даже не удосужился позвонить и извиниться. Разумеется, его мольбы о прощении мало что изменят, но он, по крайней мере, обязан ему все объяснить. Но проблема в том, что у Джонни нет вразумительного объяснения, кроме того, что он глупо ему изменил с семнадцатилетним мальчишкой, младшим братом его лучшего друга. Так или иначе, в итоге он приехал к Накамото, потому что больше ему все равно было некуда идти, поэтому Джонни решается подойти сам, пересекая пустую дорогу. Вопреки его ожиданиям, Юта не злится, а лишь удивлённо ведёт бровью и ахает. — Не думал, что ты придёшь, — признается он. — Я и сам не думал, что решусь, — говорит он, щурясь от солнца. — Зачем? — Не знаю. Хотел увидеть тебя. Извиниться за все. До сих пор не могу поверить в то, что всё произошло именно так. — И, тем не менее, произошло, — замечает Юта, как ни странно, без тени недовольства или злобы. — Более того, возможно, оно и к лучшему. Ёнхо согласно кивает и смотрит на его изящно вылепленное лицо, всегда восхищавшее его, и лишь в это мгновение окончательно осознает, что в действительности потерял его. Все равно что стоять и беспомощно смотреть, как горят, бывшие когда-то важными для тебя вещи, а все воспоминания обращаются в пепел. — Юта, — мягко произносит Джонни. Давно он не звал его по имени. — Скажи честно, вот прошло три месяца. Ты сейчас с ним? Ёнхо отрицательно качает головой: — Нет, я один. — И долго я не знал обо всём? — Около месяца. Юта усмехается и кивает, его глаза наполняются обидой. — Знаешь, о чем я все время думаю? — говорит он, понизив голос. — Что тот поступок был лишь небольшой ошибкой, минутной слабостью, помутнением рассудка из-за того, что ты переволновался. И не зайди мой отец, я бы никогда ничего не узнал, и у нас все было бы отлично. Ты бы не стал портить жизнь мальчику, уж я тебя знаю. Ночью я лежу без сна и, вместо того чтобы ненавидеть тебя, ненавижу собственного отца за то, что он вломился в балкон и все испортил. — Прости, Юта, я… — Перестань, — он предупреждающе поднимает руку. — Время от времени я думаю: может, еще не поздно все исправить, может, мы зря раздули из мухи слона? Допустим, ты потом сам признался бы мне о том поцелуе. Разумеется, я бы долго злился, но мы справились бы с этим. Каждое утро я себе напоминаю о том, что нельзя любить обоих одинаково. Впрочем, мне жаль, что ты ничего не предпринял и запустил ситуацию. У Джонни сжимается сердце при мысли о том, что счастье, которое он считал безнадежно утраченным, как ни странно, по-прежнему в его руках, и если что-то предпринять, есть вероятность вернуть Накамото, а все те ужасы, которые им пришлось пережить, будут задвинуты на дальнюю полку. — Ты прав, я запустил всё и теперь слишком поздно, — слышит он собственный хриплый голос и изумляется себе не меньше Юты.— Я не могу вернуться к прошлому, — повторяет он низким от волнения голосом. — Ты прав, нельзя любить двоих одинаково. Комок застревает у него в глотке, и все вокруг словно кружится, как в водовороте. Тут и там кипит толпа, люди спешат: откуда-то уходят, куда-то направляются, смеются, спорят, разговаривают по мобильным, даже не подозревая о том, что в эту минуту в самой гуще их сутолоки рушатся последние руины чьих-то отношений. * Тэн надевает на голову сопротивляющегося Доёна маску оборотня, а на себя с позволения Тэиля напяливает маску гоблина под капюшон монашеской рясы, которую он приобрёл вчера на местном рынке. К Хэллоуину пришлось готовиться только из-за орущего и требующего конфет Доёна, которому противостоять было невозможно, от слова совсем. Обходить дома для Тэна было интересно с детства: каждый из домов приветствовал их по-разному, конфет было в излишестве и порой им с Тэилем приходилось оставлять у соседей дома мешки со сладостями. Теперь вместо Тэиля Тэн ходил по домам с Донёном. Ближе к двухэтажному дому с декоративными зайчатами в саду, свет фонарей постепенно блекнет и Тэн начинает нервничать: он знает, что в этой части живёт мать Джонни и Марк, его младший брат, в то время, как сам Ёнхо обживает уютную квартиру в городе. Перед тем, как постучаться, Тэн говорит Доёну, что их никто не должен узнать, ведь в этом и вся суть костюмирования. Не успевает он закончить свою убедительную речь, дверь открывается и перед их лицами предстаёт Джонни — в джинсах и свитере, с пластмассовыми заколками супергероев в волосах. — Ещё одни за конфетами пожаловали! — восклицает он и садится на корточки, чтобы рассмотреть костюм Доёна. У Тэна на миг останавливается сердце. Он сжимает крошечную ладонь Доёна, и тот в ответ с робкой улыбкой кивает. Джонни поднимается и смотрит на Тэна прямым взглядом сквозь маску, скользкая от слюны резина липнет к лицу. До чего же это странно: вот он стоит так близко, а Ёнхо, наверное, даже не подозревает, кто перед ним. Читтапону безумно хочется погладить его по щеке, запустить руку в густые волны тёмных волос, но приставания адского монаха, скорее всего, воспримутся иначе, чем если бы это делал сам Тэн, так что он молчит, не в силах сдвинуться. — Как тебя зовут, страшный оборотень? — спрашивает Джонни, потянувшись к тумбочке за подготовленными конфетами. — Вурдафак. — Держи, Вурдалак, — говорит Со улыбаясь, бросает в его красный мешок шоколадки, поднимает глаза на стоящего рядом, и в это мгновение Тэн совершенно уверен, что он видит его сквозь маску и знает, кто перед ним стоит. Но будь это так, разве он не стал бы нянчиться Доёном, как делал это раньше? А может, он зол на него? Однако на чистом и немного усталом лице написано все что угодно, только не злость. Внезапно Джонни делает шаг вперёд, нарушая ход тэновских мыслей и обнимает его за плечи, лишая не только дара речи, но и возможности нормально дышать. Спустя несколько мгновений он шепчет в резиновое ухо маски: — Пожалуйста, скажи мне, что это ты. — А я уж решил, что ты всех так встречаешь, — глухо отвечает Тэн, тихо усмехнувшись. — Слава богу, — выдыхает Джонни и крепче сжимает хрупкое тело в своих тяжёлых объятиях. — Как ты догадался? — удивляется Тэн, поглаживая его по спине. — По росту, по позе, по запаху. Тут много факторов, — пожимает он плечами и с хмурым видом начинает изучать собственные пальцы, как будто впервые получил возможность, как следует их разглядеть. — Ну, как твоя учёба? — говорит он и отходит на шаг, жестом приглашая их войти. Тэн стаскивает маску. — Ты же теперь в выпускном классе? Тэн впивается в него взглядом и медленно кивает. По голосу Джонни неясно, что он испытывает на данный момент: он непринуждён и спокоен, будто не было долгих четырёх месяцев, разделивших их на две разные стороны реальности. — Почему не заходите? — спрашивает Ёнхо, убирая потные волосы с лица. Доён цепляется Тэну за ногу, пытаясь что-то донести брату, который велел ему не раскрывать рот. — Нам домой надо, Доёну пора в кровать, — произносит Тэн и мнётся с ноги на ногу, будто ждёт от Ёнхо чего-нибудь ещё помимо приглашения. Но Ёнхо продолжает сверлить его взглядом и Тэн не выдерживает первым. — Мы пойдём тогда. Не успевает он сойти с крыльца, как Джонни ловит его на полпути и прижимается со спины, захватывая Тэна в капкан из рук, и это их привычное, настоящее, искреннее, не знающее преград объятие, и если бы Джонни не держал его так крепко, Тэн обмяк бы и свалился на пол, как тряпичная кукла. Бывает так, что слова не нужны. Иногда, с правильным человеком, все со временем образуется само собой, без пикировок и бесконечного выяснения отношений, которое только все запутывает. — Как уложишь его, возвращайся, пожалуйста, — многозначительно произносит Джонни ему куда-то в висок, обдавая кожу горячим дыханием. Тэн оборачивается в его руках и ловит взгляд старшего широко раскрытыми выразительными глазами, и в его голосе, прохрипевшем «я приду, хён», слышится невысказанное обещание, внезапно ставшее реальным. Они мгновение улыбаются, как будто раскрыли друг другу что-то сокровенное, и беззащитная искренность в их глазах заставляет Джонни на мгновение затрепетать. Он медленно разжимает руки и Тэн с Доёном выходят в звездную ночь, и пусть сегодня языческий праздник, но, Джонни готов поклясться, что сегодняшняя встреча была волей Бога. * Доён не ложится спать без двух вещей — книги про Робина Гуда и мягкого медведя: сперва ему надо прочитать книгу, а после, перед сном, положить на кровать мишку, так чтобы он был у него под рукой. В комнате должен непременно гореть ночник, а дверь нужно приоткрыть, так чтобы длинная полоска света падала на медведя. Тэн привык выполнять все эти церемонии, стараясь по мере своих скромных сил вносить в большой хаотичный мир Донёна маленький порядок, который давал бы ему возможность чувствовать себя спокойно. И только когда все вещи оказываются каждая на своих местах, Тэн укрывает малыша и выходит из комнаты, приоткрыв дверь. Тэиль обнаруживается на кухне. Заметив торопливо сбрасывающего с себя монашескую рясу и пытающегося дрожащими руками нацепить белую рубашку в синюю полоску Тэна, старший подзывает его к себе. Он опускается на соседний стул по правый бок от Тэиля, напротив большого окна в сад. Они сидят молча, разглядывая природу, состоящую, по большей части, из быстро снующих бродячих кошек или бездомных собак, которые носятся в поисках пропитания. Тишину нарушает только случайный скрип плетеных стульев, проседающих под их весом. Этот звук напоминает о родителях больше, чем все остальное в доме, всплывая в памяти ярким кадром прошлого. Лучшую часть своей жизни они просидели на этих стульях, поглощая медовые хлопья с молоком под внимательным взглядом матери, а отец, в пижамных штанах и белой футболке, стоял, опершись о кухонный шкафчик, и безмятежно потягивал кофе. Тэн вздрагивает, когда Тэиль звенит утварью и пощипывает свой коричный тост, поджав одну ногу и опершись подбородком о коленку. В этой позе есть особое беспритязательное благородство и изящество: когда старший так сидит, в потертых джинсах и серой толстовке с капюшоном, он выглядит совсем как в школьные годы, когда Тэну было восемь, разве только под глазами залегли тени от постоянного недосыпа. Взгляд его прикован к окну, поэтому несколько секунд он молчит, а Тэн пристально за ним наблюдает, разбираясь в ворохе чувств, которые разворошила случайная встреча с Джонни. Так, бывает, пробуешь развязать запутанную веревку, а узлов будто становится еще больше. — Ты к Ёнхо собрался, да? — спрашивает он, не поворачиваясь. — Хён, пожалуйста, — Тэн опускает голову, похожий на провинившегося ребёнка. Тэиль мягко улыбается этому жесту: — Просто проверяю. Тэн исподлобья бросает на брата подозрительный взгляд, явно обеспокоенный тем, во что может вылиться такой разговор. Его продолжает тревожить скрытая паника, с которой Тэиль реагирует на его слова о Ёнхо и обо всём, что приключилось с ними. Раньше, ещё при живых родителя, Мун старший был открытым и бесстрашным, — нынешняя гиперопека и постоянное сомнение, то и дело вспыхивающая в его взгляде, говорит о том, насколько рано ему пришлось брать в руки ответственность взрослой жизни. — Ты же знаешь, я… — Ладно, иди уже, — в конце концов, произносит Тэиль, прерывая младшего таким тоном, как будто уже заранее сожалеет, что согласился. — И помни, даже если Ёнхо мой лучший друг, и я ему в какой-то степени доверяю, ночевать ты должен дома, — строго напутствует он, и Тэн в его речи улавливает голос отца. — Послушай. Вот уже не первый год мы живем с тобой и Доёном здесь, и я в который раз просыпаюсь с ощущением, что просто закопал тебя под грудой невыносимой и суровой жизни. Ты был лишён нормального детства, насыщенной подростковой жизни, и мне ужасно жаль — ведь понятно, что отчасти в этом есть моя вина. Сейчас я думаю, что не должен лишать тебя того, к чему ты так тянешься, пусть даже это неправильно в моих глазах. Просто, я не хочу, чтобы эти отношения принесли тебе боль. Поэтому, прошу, Тэн, не вини меня. Тэиль снова смотрит в окно, но Тэн замечает, что напряжения на его лице больше нет, а в уголках губ появилась грустная полуулыбка. — Хён, — говорит он голосом, струящимся как шелк. — Я никогда тебя не винил. Себя — быть может, но ты — самый близкий мне человек. — Только давай без этих сантиментов, — говорит он, усмехаясь. Тэн ему кивает и выбегает из дома. Он кричит ему "я люблю тебя, хён" на выходе, потому что он первый из трёх мужчин, кому Тэн способен сказать такое. Тэиль машет ему рукой и в глаза ему наворачиваются слёзы — он понимает, что тот давно уже не ребёнок, но всё равно для него он будет тем, о ком нужно будет заботиться. * Когда человек напряжён, тёплый душ помогает смыть все проблемы и успокоить нервы, потому что, когда человек — голый и мокрый, ему почему-то всегда многое кажется по плечу. Джонни энергично пытается смыть с себя страх и сомнения, решительно отскребая несуществующую грязь, и при этом ощущает себя каким-нибудь судьей, выпускающим одно за другим решительные постановления. Он даёт себе обещания: я налажу отношения с Тэном и постараюсь вернуть его расположение. С Джэхёном последний разговор на эту тему протёк в нужном направлении, хотя и совершая некоторые особенные методы по убеждению. Только-только выключив воду, он слышит, что звонят в дверь. Сердце пропускает удар и ухает вниз. Джонни быстро обматывается полотенцем, ощущая освежающий холод на мокром теле, и сбегает вниз по ступенькам, все еще ликуя от возможных перспектив. Тут он распахивает дверь — и видит Тэна, раскрасневшегося и запыхавшегося, в джинсовых шортах и рубашке. Под ребрами что-то туго сжимается. — Привет, — говорит он, отступая назад, чтобы дать Тэну войти. — Я уложил Доёна, — говорит он, переводя дыхание. — А где твоя мама? Он убирает обросшую чёлку, которая прилипла к его лбу. — Она с Марком в Чикаго, — говорит он, немного ступоря. — А я за домом слежу. Осмотрев Джонни с головы до ног, он кивает и смущенно улыбается: — Ты… можешь переодеться, я подожду. Кажется, все происходит как в замедленной съемке, потому что Джонни за эту фразу успевает рассмотреть всего Читтапона до мельчайших подробностей: выразительные глаза, порозовевшие скулы, гладкий овал лица, невозможно красные губы, выступающие острые ключицы, бледные ноги и мягкие очертания бедер в том месте, где их пересекает край шорт. Тэн произносит еще пару реплик, но Джонни едва ли его слышит: теперь, спустя столько времени, когда они так близко, их разговор едва слышен, слова долетают словно откуда-то издалека. Джонни делает шаг назад, обеими руками прижимая к себе полотенце, говорит, что одежда осталась на втором этаже, но Тэн продолжает смотреть куда-то в район чужого пупка, гипнотизируя капли, стекающие вниз за кромку полотенца. Когда Тэн закусывает губу, у Джонни сносит все заслонки существующей реальности. Он хватает его за руку, и они, спотыкаясь, поднимаются по лестнице, целуясь и со звериной страстью приникая друг к другу, но оказавшись в комнате, Тэн отталкивает от себя мокрое тело, чтобы Ёнхо мог смотреть, как он раздевается. Он делает это очень медленно, в мягком матовом свете, струящемся из коридора сквозь дверной проем. Невероятно, но вот он, сильно смущаясь, о чём свидетельствуют всё ещё горящие розовым щёки, стоит перед ним обнаженный, и Джонни сканирует горящими глазами каждый сантиметр его потрясающего тела. Казалось бы, реальность не способна превзойти образы воображения, но оказывается, что это не так. Небольшие шрамы, полученные в детстве и даже россыпь мелких родинок под левой ягодицей — все они только оттеняют совершенство его тела. Под пристальным пожирающим взглядом Тэн медленно подходит к кровати, взбирается на нее, садится и выжидающе смотрит, будто говоря, ну чего ты ждёшь. — Хён, я готов, — произносит он взволнованно. Джонни ступорит. Сам-то он был готов давно, и сейчас, когда Тэн просится, ему всё настолько кажется ненастоящим, что живот скручивает от неверия. Джонни касается его нежно и бережно, словно Тэн — очень хрупкий и дорогой фарфор. У Джонни обостряются тактильные рецепторы — он чувствует мягкость кожи на кончиках пальцев, упругость сосков на зубах, ощущение его влажного языка, когда он нащупывает его, прикосновение тонких губ каждой клеточкой своего тела. Потом Джонни опускается вниз и долго чертит на его коже кривые линии горячим дыханием и все оттягивает момент решающего проникновения. Ему хочется, чтобы пока было так, как сейчас, но нарастающий жар от их телодвижений становится таким сильным, что перед Ёнхо встает выбор: то ли вести себя более или менее адекватно, то ли нещадно все испортить. Тэн говорит ему: — Пожалуйста, хён. Он выстанывает его имя настолько громко, что Джонни просто не может не… А после всего он включает свой старый проигрыватель, пыльная пластинка вертится под иголкой с тихим шелестом, словно идет дождь. Когда воздух после горячего секса разрезает томный голос Элтона Джона, Тэн кладет голову Ёнхо на живот, и они засыпают под музыку. В том же положении они лежат и в час ночи, смесь пота и всего остального высыхает на них под работающим кондиционером, кожа становится липкой. Тэн просыпается спустя ещё час. Джонни слышит, как он воровато перемещается по комнате, стараясь не шуметь, и собирает свою раскиданную одежду. Потом он подходит к кровати, опускается на колени рядом с притворно спящим Ёнхо и ласково гладит его по волосам. Интересно было бы узнать, как он сейчас на него смотрит, и всё-таки поддаваясь соблазну, Со открывает глаза. — Ты что, не спишь? — говорит Тэн, удивлённо хлопая глазами. — Нет. — Я обещал Тэилю вернуться домой, — Тэн прижимает свои ладони к ладоням Джонни, и они медленно сплетают пальцы. Между ними со страшной скоростью проносятся крохотные заряженные частицы. — Пойдешь в душ? — спрашивает он. Джонни кивает. Стоя в душе, они невесомо касаются друг друга губками, а следы сегодняшней ночи стекают с них прозрачными невидимыми струйками. Тэн наблюдает за пенной воронкой в сливе у себя под ногами до тех пор, пока вода снова не становится прозрачной. Довольные тем, что смыли с себя всё, что можно было смыть, они тихо посмеиваясь, отбрасывают губки на пол — для дальнейшего они нужны не будут, достаточно рук и губ. Пальцы Джонни натыкаются на маленький рубец чуть выше ярёмной ямки, и он не отнимая рук, продолжает вопросительно поглаживать его пальцами до тех пор, пока Тэн не обращает к нему свое лицо, по которому, повторяя линию красивых губ, ручейками течет вода. — Это я с велосипеда упал, — произносит он. В этой маленькой выемке собралась небольшая лужица, и Джонни, наклонившись, высасывает эту воду, исследуя языком гладкую поверхность, под которой находится поврежденная кожа. Потом он притягивает мальчишку близко-близко, они прижимаются друг к другу, и струя тёплой воды окутывает их тела мягким шуршащим занавесом. — Когда я прижимаю тебя к себе, я чувствую себя полноценным, — говорит Ёнхо ему в мокрое ухо. — И я чувствую, — отвечает он и, прижавшись еще крепче, покусывает Со в плечо. * Джонни провожает Тэна до дома, и когда перед уходом тот легонько прислоняется к старшему, Ёнхо понимает, что самое лучшее в жизни не поддается планированию, и ему каким-то чудом в хаосе рутинной жизни удалось это обнаружить. Он здоровается с Тэилем и тут же обещает себе завтра же начать менять свою жизнь к лучшему, потому что теперь в ней поселился Тэн. Ему следует подыскать дом, поближе к новой работе в городе, которой он обзавёлся относительно недавно. Нужно будет решить вопрос с университетом Тэна, и оформить Доёна в детский сад, ведь Тэилю нужна помощь со всем этим справиться, и наверняка с этим возникнут сложности. Он целует Тэна в губы на прощание, и понимает, что будущее пугает, но сейчас, в темноте прихожей, существует только настоящее, в комнате слышно лишь медленное ровное дыхание Тэна, да лихорадочный стук его собственного сердца. И, это всё настолько опьяняет, что Джонни становится абсолютно всё равно, что будет завтра. Ведь теперь с ним Тэн, а значит завтра в любом случае будет прекраснее, чем сегодня.