Любовь без срока давности

Раньше я думала что такое бывает только в кино. Когда мир вдруг замирает, жизнь останавливается, и только ты можешь продолжать движение, идти вперед, дышать, говорить, видеть. Видеть, как навстречу идёт тот, вокруг кого жизнь замерла точно так же, как и вокруг тебя. Это и на самом деле было как в кино. Или в сказке. Сказке из прошлого, о которой мы оба старались не вспоминать последние десять лет. Такая потрясающая глупость! Как мы вообще могли додуматься до этого? Десять лет. Десять долгих лет. Я могла бы поклясться, что он выспрашивал о моей жизни, через общих знакомых. Я слишком хорошо успела узнать его. Ну а как же я? Я вслушивалась в каждую новую песню, собирала все новости о жизни группы и, соответственно, о нём. Недолгие несчастливые связи за это время - они прошли мимо почти бесследно. И теперь мы волею судьбы снова шли навстречу друг другу. Не знаю, была ли это судьба, или все подстроил Андре, или Маркус, с этих вечных заговорщиков станется - про это я узнаю потом, если захочу узнать. Но на первый взгляд все выглядело совершенно невинным совпадением, да и придраться, по сути, было не к чему. Юбилей Клауса, которого мы оба знали задолго до нашей первой встречи и, конечно, поддерживали отношения с ним и после странного разрыва. В сорок странно лететь над землей, не чуя ног. Странно чувствовать, как сердце то замирает от сладкого страха, то рвется из груди испуганной птахой, а потом воспаряет от невиданного восторга. В сорок более чем странно совершать бездумные, безумные, безоглядные поступки, хотя в сорок имеешь полное право делать то, что хочешь и не думать о мнении окружающих. В сорок ты умеешь сдерживать выступающие против воли слезы, умеешь прикрыть ту, что случайно выдает твое состояние, красивым жестом, знаешь способ не дать губам растянуться в глупой улыбке. В сорок ты леди. Ну или стараешься такой быть. Хотя бы иногда, когда твое сердце и тело сами собой рвутся к тому, кого ты продолжала любить все эти чертовы десять лет. Мир вокруг замер, затих. Только сердце заполошно мечется - вот сейчас уже, сейчас! И ты знаешь, что не ошибешься в том, что вот-вот произойдет. Я могу держать себя в руках. А вот мужчина, который идет мне навстречу, делает это с трудом. Он всегда был более эмоциональным и чувствительным, чем я. Ему же уже пятьдесят! Чертовы пятьдесят, как такое может быть? Мне все равно, что на его лице прибавилось морщинок, я не вижу их, как не вижу седины в поредевших и коротко подстриженных темных волосах. Я вижу только яркие карие глаза, которые как никогда полны тепла, нежности и радости, и почему-то подозрительно блестят. Они всегда могли заменить мне весь мир, когда он вот так смотрел на меня. Его глаза и его улыбка. Улыбка только для меня, вот эта, вот сейчас. Так знакомая мне солнечная мальчишеская улыбка. Чертовы десять лет. Зачем? Мир вокруг окончательно застывает. На нас пологом опускается тишина. А мы все еще в пути. Последние несколько шагов, даже когда между нами не остается и пары десятков сантиметров. Мы в пути. Все еще идем, бежим, возвращаемся друг к другу, как все эти чертовы десять лет. Вернулись. Встретились. Вместе? - Ханси. - Лорен. В один выдох. Глаза в глаза. Нельзя сейчас лить слезы, тебе сорок, ты умеешь держать себя в руках. Только смотри, на него смотри. Чувствуй. Слушай. Осязай. Дыши. Вот же он, рядом, сейчас и здесь. Мир вокруг нас по-прежнему застывший, неживой. А мы смотрим друг на друга и молчим. И отчего-то страшно протянуть руку и прикоснуться к нему, будто это может разрушить неведомое никому из нас волшебство. Он все тот же. И я тоже не изменилась. Мне будто снова тридцать, а ему - тридцать девять. И люблю я его больше всего на свете, как и тогда. - Ханси, - я снова произношу его имя. Мне кажется - только губами шевелю, но он всё слышит. Улыбается, и от ямочек на щеках я снова таю. Он совсем уже близко, наклоняется ко мне совсем чуть-чуть, а я, совершенно не задумываясь, поднимаю голову, совсем немного, ровно настолько, чтобы наши губы могли беспрепятственно соприкоснуться. Оказывается, это невозможно забыть. Мир ожил. Завертелся, закружился, взорвался громкой музыкой, чьим-то смехом, засверкал, замелькал яркими огнями светомузыки. Но теперь остановились мы. Замолчали, замерли, приникнув друг к другу губами, сплетая руки в объятии. Ни один мужчина на свете не был способен целоваться так, как он. И никого другого я бы не смогла поцеловать так, как его. Мир рассыпался весельем и танцами, а мы продолжали неподвижно стоять в эпицентре чужого праздника, празднуя свой собственный. С трудом оторвались друг от друга, жадно и долго всматривались в лица друг друга, узнавая себя в глазах того, кто напротив, и вновь обретая давно утраченное. И не нужно было никаких слов, чтобы обоим стало ясно, для чего мы встретились сегодня снова. Следующий поцелуй получился странным, диким. Он разбудил то, что дремало и ждало этого момента, вскружил головы и разжег огонь в телах. Захотелось смеяться и плакать одновременно, и, кажется, мы так и делали, ничуть не смущаясь. Его ловкие и чуткие пальцы музыканта ворошили мои распущенные волосы - он всегда любил это делать, а я обнимала его за шею, да гладила трясущимися руками лицо с привычной небритостью, теперь подернутой серебром. Чей-то восторженный возглас прорвался сквозь тишину, за ним последовал короткий залихватский посвист, а потом кто-то захлопал в ладоши. Догадаться о причине было нетрудно. Мы перестали целоваться как сумасшедшие, но еще несколько мгновений простояли с закрытыми глазами, соприкасаясь лбами и не желая разрушать нами и для нас созданное волшебство. Потом Ханси ласково обнял ладонями мое лицо и прошептал: - Лорен, неужели ты боишься? Прыснуть со смеху не получилось, хотя я не могла удержаться от того, чтобы сравнить себя со школьницей, которую родители застали с парнем. А потом подняла голову и мигом потерялась в лучиках морщинок вокруг самых потрясающих карих глаз на свете. Потерялась, заплутала, нашлась, согрелась и успокоилась.