То, что рядом

                    Был прекрасный день. Жара немного спала, и дышать стало полегче: с моря тянуло свежестью, а не сваренной в тридцатиградусной воде полудохлой рыбой. Народу на пляже, правда, поприбавилось, но Миша на этот раз очень умно выбрал место дислокации - на небольшом холмике, откуда просматривалась акватория, с плещущимися в ней детьми, и ему, наконец-то, никто не загораживал вид на красивую спину Дженсена, который стоял у самой кромки прибоя. Его изредка заслоняли проходящие мимо пляжники, и все же видно было превосходно: Миша любовался. У Дженсена была идеальная спина. Сильная, вся в мышцах, с правильным резким разлетом к плечам от узкой талии с уже немного наметившимися бочками. Ну, к сорока мы все немного плывем, а если за собой не следить, то превращаемся вот в таких тюленей, как пухлый омега слева от Дженса, например. Миша прищурился и приставил к лицу сложенные рамкой ладони - тюленей из пейзажа захотелось отсечь. Вообще изъять из самодельного кадра всех лишних людей. Того хохочущего толстячка, и счастливого омегу с младенцем на руках, и заросшего волосами по всему телу альфу-папашу, который тискал своего отпрыска с удивительно жестокой настойчивостью, соскучившись, совсем не замечая того, что отпрыск, визжа от обиды, быть затисканным ну совершенно не хотел. Мишины ладони, зашорив боковое зрение, скрыли многочисленную толпу отдыхающих, оставив Дженсена стоять у воды в одиночестве, будто были они на необитаемом острове. Попадали в кадр, конечно, незначительные детали, выдающие правду - совочек, брошенный в золотом мелком песке, затертая панамка, неясный силуэт коляски в отдалении и всё то, что верно выдавало в этом месте детский, в общем-то, курорт. Здесь не было смеющихся, целующихся парочек, приехавших искать в темени южных ночей разврат под звездами. Как не было одиночек, альф-охотников за быстрой курортной любовью. Омеги были все сплошь семейные, помеченные - кто неуловимым запахом своего альфы, находящегося, конечно же, рядом, а кто - многочисленным потомством, которое висло на папашках, визжало, бесилось и плюхалось на мелководье. Приличный респектабельный курорт среднего достатка, без излишеств. С милыми недорогими ресторанчиками по всему побережью, где всё еще танцевали под музыку восьмидесятых и вечерами включали крутящийся зеркальный шар под навесной крышей. Но все же, постаравшись, можно было представить себе ту, давнюю, мечту о пустынном пляже, где на песке будут лишь отпечатки их с Дженсеном ног; где километры белого золота, пересыпающегося в пальцах, принадлежат лишь им двоим, и водное пространство не замутнено бултыхающимися в нём курортниками. Где можно выйти на рассвете из маленькой хижины на берегу, внезапно проснувшись от ощущения одиночества и увидеть, как утопая босыми ногами в сыром песке, навстречу тебе идет Дженсен, в закатанных джинсах и белой расстегнутой рубашке. Как лижет длинная волна его ступни, и он, жмурясь от морской щекотки, лишь только тебе улыбается... Миша всегда почему-то думал, что Дженсен заслуживает исключительно роскошных островов и восхитительно безлюдных пляжей. Чтобы никто, никто больше не видел, как дарит он ослепительную улыбку рассвету и медленно идет по золотому берегу, оставляя за собой цепочку следов на песке. Дурацкая мечта, похожая на пошлую картинку из журнала, преследовала Мишу еще долго. Но жизнь такая занимательная штука, ребята. Вместо островов они сейчас находились на известном детском курорте, где у Миши была маленькая квартирка и даже недостроенная дача на холме. Дженсен, в окружении таких же папашек, стоял у воды и высматривал в ней что-то. Нет, кого-то. Миша ласково улыбнулся. На мелкоте плескалось несчетное количество визжащих трехлеток и поди угадай в этой куче своего! Мальчишки - темненькие, рыжие, белобрысые - мокрыми становились все одинаковой масти, и только упорный родительский взгляд мог выцепить из этой галдящей толпы их сына - золотоволосого и конопатого. Маленькую копию Дженсена, неоригинально названного Мишей так же в честь родившего его отца. Дженсен-два, изменивший в его жизни всё, не входил вообще-то в Мишины планы. Три года назад он просто влюбился в большого Дженсена, банально столкнувшись с ним на улице. Влюбился сразу и очень сильно, зацепив обонятельными рецепторами чувствительного носа нужные ему ноты в проходящем мимо омеге. Ноты были ясными, чистыми и недвусмысленно намекали потенциальным партнерам, что близится очередная течка, что хозяин сладкого запаха свободен, сейчас находится в поиске и своим откровенным призывом обещает нечто очень, очень горячее. Два свидания до первого их секса прошли для альфы незаметно. Миша между встречами всё принюхивался - сладость золотоволосого омеги въедалась в одежду намертво. Было приятно зарываться носом в воротничок рубашки, которая даже после стирки пахла чужой кожей, когда накануне в такси нежный Дженсен интимно прижимался к альфе щекой и терся, словно большой кот, своей мягкой рыжеватой щетиной о Мишину. В спальне оказались они быстро, как и должно было случиться у двух не отягощенных обязательствами мужчин. Ближе к сорока у омег уходит показушная, напускная потребность показывать себя недотрогой, требуя обязательных ритуалов ухаживания и обязательных подарков со стороны альфы. Двое зрелых разнополых мужчин хотели секса и он случился у них ожидаемо скоро. Дженсен отдавался страстно и темпераментно, в преддверии своей скорой течки позволяя делать с собой всё, что Миша хотел с ним делать. Ничего особенного, впрочем - альфа просто выматывал его в постели, не размениваясь на нежные прелюдии. Ебал сильно, часто, жестко, отрываясь от веснушчатого сильного тела только на перекус. Дженсен не возражал и был не против, что шелковое постельное белье, кружева, лепестки роз на простынях, наполненное пузырящейся бирюзовой водой джакузи Миша оставлял на потом; что в первые разы брал Дженсена неромантично - грязно и по-животному. Никак нельзя было по-другому. Никак. Миша понимал, что влюбился прежде всего в его природное сияние, в его золотые персиковые волоски по всему телу, в его круглые смешливые глазищи в черных ресницах и сладкий, манящий запах крепкого, здорового омеги. Он не знал этого парня - его привычек и предпочтений, не знал планов на будущее. Он наслаждался настоящим и все же мечтал, что, насладившись хорошенько, дождется планового отпуска и увезет омегу к океану, на белый-белый песчаный пляж, где будет совершенно безлюдно. Где можно будет раздеться догола и валяться в прибое вместе, обнимаясь и захлебываясь соленой волной; смеясь, целуясь, занимаясь любовью прямо под пальмой в шезлонге. Или в их маленьком домишке, спрятанном в небольшой роще у самого океана. Спать на огромной кровати, под белоснежным балдахином и просыпаться, лениво потираясь друг о друга. Он представлял Дженсена, стоящего на берегу и смотрящего вдаль, в безбрежную синь океана; лежащего обнаженным на песке под солнцем в полуденной неге; идущего к нему, босого и полуодетого, в белой пене прибоя. Такого красивого, до боли. Он даже не думал, что этот омега, по-взрослому осознающий свою притягательность, даже красоту, так скоро перевернет всю его устоявшуюся жизнь, поставив перед странным выбором, убив откровенностью и тем, что откровенность эта повлечёт за собой: понимание того, что Миша просто случился в жизни Дженсена очень кстати и вовремя. - Я хочу ребёнка, - сказал омега ему в очередную их встречу, назначив её в ресторане, вместо обычного свидания в спальне холостяцкой квартиры альфы. Миша замер. - Я хочу ребёнка, - повторил Дженсен, ничуть не смущаясь того, как нелогично скоро он выдвигает такое требование. То, что зачатие отпрыска не просьба, а требование, Миша понял из последующих слов. - Ты мне нравишься, Миш, - отчего-то смущенно признался Дженсен, - у нас все классно в плане секса и вообще... Но, понимаешь, я не хочу продолжать так дальше, зная, что возможно, вскоре влюблюсь в тебя. "А ты еще разве не... влюбился?" - Миша чуть не заорал это и вовремя прикусил язык - и так было ясно, что несчастный ромео здесь только он. Ничего не видел, не чуял, не понимал. Мечтал, как обалделый романтик, о тропических закатах и кокосовом молоке, которое будет он пить из пупка своего чувственного парня. Дурак, ей-богу. - Я не настаиваю на совместной жизни и браке, - некрасиво поморщился Дженсен, обрывая Мишины мысленные страдания, - просто хочу, чтобы у ребенка был хороший отец. Он внимательно посмотрел на Мишу, который еще позавчера, доказывая свою хорошесть по всем пунктам, отымел любовника прямо на кухне, на разделочном столе, в немыслимо распущенной позе. Это, конечно, никак не характеризовало его как плохого будущего родителя, но отчего-то стало стыдно: детей так не делают. Их вообще не делают по договоренности. Они должны появляться на свет от любви, от нежности двух взаимно влюбленных друг в друга мужчин, от их обоюдных клятв в верности, и конечно же, не так быстро, после всего лишь пяти свиданий со дня знакомства. Но Дженсен думал иначе. У него-то не было зависимости от Мишиных синих глаз и гибкого тела. От его хриплого по утрам голоса и чувственных губ. От члена с приличным узлом и превосходной для его возраста потенции. Миша закусил губу. - Если откажешься, я пойму, - спокойно тем временем проинформировал его Дженсен, расчетливо сделав самое милое свое лицо, расположив рисунок морщинок на нем весьма привлекательно, сразу став сияющим солнышком, которому отказать - смерти подобно. - Я не обижусь, если откажешь. Только отношений больше не будет. Условие было четким. Миша поперхнулся. Солнышко? Шантажист проклятый! Миша не хотел детей. В сорок холостые альфы доказывают свою состоятельность несколько иными способами, если не получилось наплодить кучу малышни с каким-нибудь милым омегой сразу после института. Мишина карьера была на взлете, он жил на полную катушку, в любовники выбирая весёлых, солнечных омег. Поэтому и Дженсена заприметил, влюбился в него без опаски, почуяв в нем что-то похожее, родное и такое же беззаботное. С ним можно было думать про океан и совместное одиночество. А не про пеленки и измазанные кашей и какашками предметы мебели по всему дому. Омега, особенно такой красивый, скорее всего вышел бы замуж уже в семнадцать и нарожал себе детей, если б хотел. Дженсен же был свободен, как ветер. Значит, не хотел. Значит, сейчас Миша попался под руку и просто с хорошими результатами прошел тест на отцовство. И стало понятно: дело совсем не в любви. Наверно, Дженсен просто хотел быть, как все - выполнить свою генетическую программу, состояться биологически, использовать ресурсы своего здорового организма на все сто процентов. Других причин для поздней беременности проницательный Миша не видел. Не похож был сильный омега, у которого и яичник-то наверно, со стальным покрытием был, на тех, кто теряется и стыдливо тушуется при укоризненных возгласах назойливой родни: "А скоро у нас появится маленький, а, Дженси? Пора бы уже задуматься, дорогой, о ребеночке, годы уходят, надо бы рожать"... Нет, Дженсен бы не повелся. Он вообще не напоминал перспективного папашку - к маленьким детям не лез, не трепал их за щечки, как делали многие омеги, повинуясь зову природы. Дженсен банально не замечал чужих детей. Он был отменным любовником - страстным, жарким, отзывчивым и умелым. Он был тем омегой, который просто обязан был гулять под тропическим небом босиком и ласкать синий взор альфы своим волшебным обликом. Да только тридцативосьмилетний Дженсен все Мишины мечты об этом растоптал донельзя обыденной омежьей хотелкой, которую вот уж от кого-кого, но от него Миша не ожидал услышать вовсе. И только подумав взять хотя бы недельный передых на размышления, Миша, глядя в зеленые, ведьмовские глаза своего веснушчатого чуда, не иначе, как заколдованный омежьими чарами, тут же ляпнул Дженсену опрометчивое "Да". Сердце из груди выпрыгнуло, пульс забился в ушах, едва альфа осознал, что только что подписался на авантюру, которая через девять месяцев будет гадить в подгузник в его стильной квартире и срыгивать молочко на хлопковые салфетки по сотню долларов за штуку. Но выбора это самое выпрыгнувшее сердце ему не оставило, как только представило, что сказав "нет", оно лишится того самого сияния, что согрело его однажды. А сам Миша, прикипевший намертво к золотом окропленному телу за считанные свидания, даже и помыслить не мог, что Дженсен его перестанет просыпаться с ним по утрам в постели, перестанет смеяться только для него и тихо шептать на узле что-то чувственное и благодарное... - Согласен, - ответил он омеге, не раздумывая ни секунды, и Дженсен только тепло ему улыбнулся. Презервативы с того дня полетели в мусорку. Узел Миши теперь сладко терся о влажные, текущие стеночки омеги; он распирал его анус, будто лишившись преград стал объемнее на порядок. Дженсен доволен был. Стонал громко. Наслаждался. Вязал его Миша всю течку без остановки. Сначала опасливо, но потом, после первого раза без резинки, плюнув на возможные, а точнее, желанные для омеги последствия - безрассудно и отдаваясь процессу полностью. А чего уже терять было? Получится у них мальчишка - будет обязательно симпатичным, а если повезет - то пойдет в Дженсена. Дети?.. Ничего страшного. Может, беременный Дженсен тогда попробует в Мишу влюбиться по-настоящему, как бывает вообще-то у нормальных пар, которые не делают детей по договоренности. Может, действительно так будет лучше...