Inconceivable

Когда Гарри было двенадцать лет, он взял у Джеммы книгу «Принцесса-невеста» и одним дождливым вечером прочел её от корки до корки, потому что занятия получше у него не нашлось. Он понимал не все шутки, но сразу же влюбился в историю, и идея быть готовым к вечному ожиданию своей второй половинки — это слишком для его романтичного сердца, чтобы справиться с этим. Он смотрел фильм, снятый по книге, столько раз, что мог цитировать его, смеялся над одними и теми же шутками, плакал над одними и теми же трогательными сценами. Но он возвращался к книге, нарисованным страницам, в которых была история, и в которой он мог потеряться. Джемма любила, когда её книги были нетронутыми, но Гарри нравилось портить их, нравилось строчить заметки на страницах о том, что те или иные моменты заставляли его чувствовать; он выделял некоторые части неоновым маркером, подчеркивая фразы, которые тронули его больше всего. Путешествие по книге было всегда важнее для него, чем сама книга физически, и он любил оставлять дорожную карту того, кем он был и что знал, прежде чем история вошла в его жизнь, чтобы изменить его. Как бы то ни было, если бы он сделал все это с книгой Джеммы, она бы похоронила его во дворе, так что он накопил несколько фунтов, которые находил в карманах вещей Роба и мамы во время стирки, и монеты, которые нашел под диваном, когда пылесосил, и направился в книжный магазин при первой же возможности. И наконец у него была копия любимой истории, которую он мог называть своей собственной. Он перечитывал роман, наверное, десятки раз тем вечером, осторожно, но твердо отмечая любимые моменты, самые смешные строки, цитаты, которые звенели в голове часами после того, как он откладывал книгу. Гарри взрослел и читал сотни новых книг: поэзию, которая текла, как его самые сокровенные мысли, о которых он еще не думал; проза, которая проносилась в его разум и побеждала его; нехудожественная литература, которая формировала его, его мысли, его убеждения. Но дождливыми днями или ленивыми утрами, или тихими выходными вечерами он все еще возвращался к «Принцессе-невесте» и уходил в мир Лютики и Уэстли.* Именно эту книгу он сейчас и читает, солнце согревает своими лучами его лицо, скользя сквозь деревья, растущие во дворе. Стоял приятный теплый день, тот, что играет в перетягивание каната между летом и осенью, и каким-то образом берет лучшее от обоих. Прохладный ветерок, носящийся вокруг теплого солнца, свежий воздух, приправленный корицей и яблоками. — Хаз, — говорит подушка Гарри, слегка поворачиваясь под его головой и толкаясь. — Гарри. Палец Гарри двигается, чтобы пометить замусоленную страницу, корка его книги мягко и любовно трещит от чрезмерного внимания. — Да, малыш? — Ты сделал домашку по английскому? — спрашивает Найл. Он лежит на животе, скрестив лодыжки в воздухе, его тетрадь открыта прямо перед ним. Гарри пинает его, пока тот не перестает двигаться, и кладёт голову на поясницу Найла, его ноги удобно согнуты в коленях. — Да, Найл, я сделал домашку по английскому, — лениво отвечает Гарри, переворачивая страницу, — а ты разве нет? — О, абсолютно всю. Для этого я и спрашиваю, видишь ли, чтобы убедиться, что мы оба достаточно подготовлены к уроку, — говорит Найл, толкая Гарри локтем в затылок. — Уебок. — Не нужно насилия, Найлер, — мудро для своих лет отвечает Гарри. Он дотягивается до своей сумки и вытаскивает домашнее задание, передавая его через плечо. — Тебе нужно было всего лишь попросить. — Ох, приятель, говорил ли я тебе, что люблю тебя? Потому что я люблю, — довольно хнычет Найл, и Гарри напевает песню Рода Стюарта, пока Найл берет карандаш и начинает переписывать ответы, которые пропустил. Гарри потягивается и зевает; двор сонный и тихий под теплым полуденным солнцем, обеденный перерыв утекает с каждым тиканьем часов. В углу группа ребят гоняет мяч. Группа, на которую Гарри решительно не смотрит, потому что у него есть, чем заняться. Например, перечитывать книгу в сто пятидесятый раз. «Известно пять великих поцелуев с 1642 года нашей эры, — читает он, и знакомые слова затягивают так, что он теряется в словах снова, — когда случайное открытие Саула и Далилы Корн как буря пронеслось по западной цивилизации». Неподалеку раздается крик, и Гарри едва замечает его. «И точный рейтинг поцелуев — это невероятно сложная вещь, которая часто приводит к значительным разногласиям, ибо, хотя все и соглашаются с формулой „любовь, помноженная на чистоту, помноженная на интенсивность, помноженная на длительность“, но договориться о том, какой вес должен получать каждый из элементов, никак не удается». Карандаш Найла шуршит по бумаге. Он машет двум девушкам, которые проходят мимо, они хихикают друг другу в плечо и убегают. «Но вне зависимости от системы те пять всегда получают высшие баллы». Ветер шелестит по краям книжных страниц. «И этот оставил их все позади». Боже. Гарри отмечает это предложение, подчеркивает его и обводит в кружок. Он обвел так много простых слов, что поля страницы близки к черному, и все же он не говорит и не задумывается об этом. Пять идеальных поцелуев на протяжении всей истории, и всё, чего Гарри хочет больше всего в мире — это шестой. Один идеальный поцелуй с тем, кто любит его, и не только на несколько часов, и который останется навсегда в его памяти. — Найл, я хочу, чтобы меня поцеловали так, как Лютик, — стонет Гарри, но Найл даже не поднимает голову от домашнего задания. — Да? Вставай, большой парень, вот он, — говорит он рассеянно, а потом извивается, когда Гарри щипает его. — Ладно, ладно, хватит. Мне жаль, что твой принц еще не пришел, Хаз, но тебе только семнадцать. У тебя есть еще немного времени до того, как это все станет грустным, да? Гарри опускает книгу на грудь Найла устало вздыхает. — Он пират, Найл, серьезно. Ожидание убивает меня. Исправь это. — Не могу, дорогой. Делаю домашку. Гарри снова трагически вздыхает, роняя голову на руки, потому что его ближайший друг отказался от него, когда был ему нужен, и Гарри — ничто, если он не использует возможность быть мелодраматичным, когда возможно. Но Найл, после долгих лет дружбы хорошо осведомленный о пристрастии Гарри к спектаклю, не поддается на уловку, так что Гарри с гневом опускает руку. Он пытается потеряться в страницах книги снова, но ритмичный звук удара обуви по мячу вторгается в его сознание, пока он не отказывается от идеи не смотреть на группу ребят в углу двора. В «Принцессе-невесте» Лютик принимает ванну и становится одной из самых красивых девушек в мире; настоящий самый красивый человек в мире, вероятно, всегда был очень ухоженным и уделял много внимания личной гигиене — его мама медсестра, знаете ли, — но все, что ему потребовалось — одно лето, когда ему было четырнадцать. Три месяца вдали от школы и скачок в росте превратили его из маленького мальчика с быстрой ухмылкой в изящного подростка, настолько великолепного, что он поджег мир Гарри. Томмо. Это имя шепчут вокруг школы с благоговением. Это молитва, это проклятье, это целая куча гормонов в одном флаконе. Это обоюдоострый кинжал, шепот Томмо, потому что это буквально в двойном размере: независимо от твоей ориентации, твоих предпочтений, твоей все еще расцветающей сексуальности, для тебя есть свой Томмо. Барбара Томлинсон грациозная и яркая, как вспышка фотоаппарата, почти ослепляет, когда внезапно появляется. Она умна, её широко раскрытые глаза полны такого знания, что в других руках оно может быть смертельным; однако Барбара, согласно общему мнению, добрая, нежная и милая. Её волнистые волосы элегантно спадают с плеч, её улыбка делает всех вокруг хотя бы немного счастливее. Она прекрасна, действительно прекрасна. Но тут появляется её брат, и Гарри не может смотреть на кого-то другого, когда он находится в комнате. Луи Томлинсон — это фейерверк в обличии парня, быстрый и ослепительный, хаос, который ограничивается острыми улыбками и вырывающимися из груди словами. Его глаза — такие же, как у Барбары, но как-то шире, более ярко-голубые, как самая светлая часть созвездия, как сумерки в середине лета, как ослепляющий эффект от удара молнии. Он носит их унылую школьную форму, будто это высокая мода, его изящные лодыжки видны из-под закатанных брюк, талия подчеркнута заправленной рубашкой. Его челка спадает на лоб, и пальцы Гарри горят от желания зачесать её обратно, от его улыбки на щеках есть намек на ямочки, к которым Гарри до боли хочет прижаться губами, его пальцы трепещут, и все тело Гарри дрожит от желания поймать руки Луи и прижать их к своей груди и сказать чувствуешь это? Чувствуешь, что ты делаешь со мной? Конечно же, чтобы это случилось, Гарри должен был на самом деле заставить себя поговорить с Луи. Так что этого не случится в ближайшее время. Близнецы Томмо будто на вершине пищевой цепочки, и они никогда не просили быть частью этого, но все равно застряли там и приняли трон изящно. Барбара стоит во главе пяти разных студенческих обществ, включая латинский клуб и благотворительную группу, которая по субботним утрам занимается волонтерством в приюте для животных. Луи — капитан школьной футбольной команды, участвует в деятельности ЛГБТ+ общества, и вместе со своей сестрой по субботним утрам чистит клетки животных и пытается выгулять трех перевозбужденных собак. Похоже, они не хотят внушать страх тем, кто ниже по «статусу», но все равно внушают. Мало того, что эти двое являются самыми красивыми существами на земле, но те люди, которыми они окружают себя, выглядят как мраморные статуи, охраняющие бесценные картины. Зейн Малик, Лиам Пейн и Кара Делевинь слишком красивы, чтобы смотреть на них под прямыми солнечными лучами. Вот Луи, пинает мяч в угол двора и легко пританцовывает; Зейн, переписывается и не обращает ни на что свое внимания; Барбара, шлепает Луи по руке каждый раз, когда он подходит слишком близко; Лиам тоже пытается играть, но он недостаточно быстр, хотя его попытки отобрать мяч у Луи действительно вызывают у того взрывы смеха. — Я не хочу никого объективизировать, — задумчиво говорит Гарри, отчего карандаш Найла останавливается от писанины на мгновение, так как он слушает, — но, Боже мой, что за задница. Найл кладет голову на руки, наблюдая за группой, которая привлекла внимание Гарри; он не прекращает переписывать домашнее задание, чтобы поговорить о нехватке идеальных поцелуев у Гарри, но оценивание Томмо — это то, на что он всегда выделит минутку. — Глаза Томмо — это как падать головой в океан, — бормочет он. Гарри мурлычет, потому что Найл так прав, — даже отсюда Гарри видит голубые глаза Луи, будто они лишь в паре сантиметров от него. — Может быть, — говорит он осторожно, потому что он всегда был оптимистом, а Найл — реалистом, — может быть, мы могли бы подойти туда. Поговорить с ними. Найл, вместо того, чтобы тщательно изучить предложение Гарри, фыркает. — Конечно. И что сказать? «Привет, я пялился на тебя годами и думаю, что ты прекраснее, чем звезды. Это место занято?» — Если бы кто-то сказал мне, что я прекраснее, чем звезды, я бы не стал ему отказывать, — резонно замечает Гарри. — Ты прекрасный, Хазза. Теперь заткнись и позволь мне закончить переписывать твое задание.

***

Найл — умный парень. Он верит, что получение образования принесет пользу и ему, и обществу; знает, что без должного знания нескольких базовых предметов его шансы на успех в дальнейшей жизни уменьшаются. Вот в чем дело, слушайте внимательно. Иногда школа — отстой, и пока он ничего не может изменить в этом, он может избежать критической ситуации. Критически скучной ситуации. Он может прогулять урок, в общем. Кроме того, половина хорошего образования приходит вне класса, верно? Конечно, человек, который сказал это, вероятно, имел в виду внеурочную деятельность, но Найл подчиняется духу закона, а не букве. Он пишет Гарри, предлагая тоже прогулять урок, думая, что, может, они прогуляются по улице до Макдональдса на углу и потратят свои деньги на кучу бургеров. Все, что он получает в ответ — это хмурые смайлики и знак Водолея, которые он интерпретирует как «нет», хотя, зная Гарри, это действительно может означать всё, что угодно. Итак, Найл — свободный парень, который никогда не дает обещания стать экспертом в математике, и поэтому он не считает нужным посещать урок математики каждый раз, когда он появляется в его жизни, и сегодня, он собирается провести свой свободный час, делая что-то потрясающее. Или просто потусуется за школой, что тоже работает. Найл садится на нагретую солнцем траву, теплые кирпичи греют его спину. Он собирается вздремнуть, когда слышит шаги, щелчок и мягкое ругательство. — О, чувак. Есть зажигалка? Найл открывает глаза и смотрит прямо на голубое, голубое, голубое. Его сердце подскакивает к горлу, а его душа пытается покинуть свое земное тело, но останавливается, когда понимает, что перед ним не тот Томмо. Не то, чтобы Луи плохой вариант, очевидно, нет; Найл может быть, типа, натуралом, но у него все еще есть глаза, и у этого Томмо определенно есть задница, которая не уйдет. Он просто не Барбара. — Да, — отвечает Найл, прочищая горло после того, как целую минуту смотрит на Луи. Это нормально, он красивый, и наверняка получает много таких взглядов. Томмо все еще стоит там, и его брови немного поднимаются, так как молчание затягивается. Затем: — Могу я… одолжить её? — Оу! — конечно же. Верно. Он поднимается на ноги и роется в карманах в поисках серебряной зажигалки Грега и отдает её Томмо. — Ура, — говорит Луи, зажигая сигарету и затягиваясь. — Обычно я не курю в школе, но у меня экзамен, и это ужасает меня, — он выдыхает струю дыма, — будешь? Найл пожимает плечами и берет сигарету, зажигает её и вдыхает, пока никотин не заполняет его горло. Томмо смотрит на него некоторое время, прислоняясь спиной к кирпичу, будто позирует для фотографии. — Не знал, что ты куришь, — говорит он наконец, стряхивая пепел с сигареты. Найл смеётся, потому что это его автоматическая реакция на большинство вещей, а затем снова пожимает плечами. — Не знал, что ты что-то вообще обо мне знаешь. — Школа не такая большая, приятель, — отвечает Томмо, запрокидывая голову, чтобы выдохнуть кольца дыма, — плюс, я уверен, что фоловлю тебя в Твиттере. Хоран, верно? — Дерьмо, да, это я, — говорит Найл, снова смеясь. Брат Барбары Томмо фоловит его в Твиттере, и он уверен, что провел прошлую субботу, строча не менее десятка записей с трендом #МояЛичнаяЖизньВ3Словах («Нетфликс и позор» были самыми популярными, хотя «моя правая рука» была на втором месте). Найл пожимает плечами. Все классно. Он классный. — Да, думаю, да. Я всегда показываю Барбаре твои штуки, это уморительно. Он не классный. Святое дерьмо. — Спасибо, Томмо. — Не, зови меня Луи, — говорит Томмо — Луи, и Найл улыбается и пожимает его руку. — Здорово. Я Найл, — он делает последнюю затяжку и тушит сигарету о стену, оставляя небольшое пятнышко от пепла. — Это может быть немного поспешно с моей стороны, — говорит он, и Луи заинтересованно поднимает бровь, — но не составишь ли ты мне компанию в Макдональдсе? — Найл, друг мой, — говорит Луи, — это будет честью и привилегией для меня. Как оказывается, Луи смешной. Найл сгибался пополам и задыхается от его быстрых и острых шуток. Его ухмылка становится шире с каждым разом, когда Найл громко смеётся, будто он в восторге от перспективы, что заставляет кого-то давиться от смеха, и он становится все более буйным по мере того, как они уходят от школы. Найл задается вопросом, правда ли все может быть так легко: прогулять урок, поделиться зажигалкой, и Луи Томлинсон сжимает плечо Найла так, будто они всегда были друзьями. Этот опыт определенно бросает вызов теории Гарри о том, что чтобы дружить с Томмо, нужно пройти испытания наравне с трудами Геркулеса. Говорить с Луи не имеет ничего общего с убийством мифического зверя или кражей ценного владения у древнего бога. На самом деле, вообще-то, Луи вовсе не пугает его. Он как зефир, покрытый шоколадной оболочкой так, что кажется жестче, чем он есть на самом деле. Когда Найл решает поделиться этой аналогией, Луи просто сгибается пополам от смеха. — Зефир с твердой оболочкой? — он вздыхает, вытирая слезы от смеха. — Это прекрасно. — Вообще-то, правда! — усмехается Найл. — Я не понимаю, как Хазза может бояться тебя. Ты слой крема с отличной прической, а не какой-то убийца. Луи снова хохочет, его смех громкий и звонкий, и они приближаются к Макдональдсу. — Да вы поэт, сэр. Он открывает дверь ресторана и делает широкий поклон, чтобы впустить Найла, заставляя его смеяться еще раз. Они смотрят на меню, думая, что найдут там что-то новое, когда Луи говорит: — Подожди. Кто боится меня?

***

Звонок оповещает об окончании занятия, и весь класс начинает засовывать свои книги и тетради в сумки. Гарри среди них, скидывает свой учебник в сумку рядом с блокнотами и вытаскивает телефон, чтобы проверить, написал ли Найл. Он останавливается, услышав голос. — Мистер Стайлс, минуточку. Гарри ждет, пока остальная часть класса покинет аудиторию, и затем подходит к преподавателю, который готовится к следующему занятию. Мистер Корден смотрит на Гарри с широкой улыбкой. — Мой любимый ученик. Мой спаситель класса. Мой- — Ладно, Кордо, чего ты хочешь? — Гарри смеётся, освобождая место для своей задницы на столе Кордена, и затем садится на него. Корден игнорирует это, откидывается на спинку стула и смотрит на Гарри. — Твоя камера, и как ты держишь её и указываешь в правильном направлении, предпочтительно… — И под этим ты имеешь в виду… — Наш постоянный фотограф школьной газеты уволился, и мне нужен кто-то на замену к этой пятнице. Мы заплатим тебе. Немного, но это лучше, чем ничего, и ты поможешь своему любимому учителю. — Кому, тебе? — дразнит Гарри, и Корден кидает в него карандаш. Гарри вскидывает руки в бесполезной попытке защититься от него, но он все равно ударяет его по лбу. — Ладно, успокойся. Конечно же, я сделаю это. Все, что тебе нужно было сделать — это попросить. — Ты жемчужина среди камней, Гарри Стайлс. — Разве я не знаю этого, — говорит Гарри. — Так, и что я должен делать? — Пошли, собрание журналистов идет прямо сейчас. Ты можешь обсудить кое-что с редактором. Корден ведет Гарри в комнату, которая находится чуть дальше, и которую Гарри не замечал раньше; под окном унылая мемориальная доска, провозглашающая, что это редакция. Внутри кипит работа; ряд столов, на которых стоят большие компьютеры, на каждом из которых приклеены стикеры, на которых написаны сообщения типа ПРОЕКТ В ПЯТНИЦУ!!! и запланированное редактором собрание 28/10. Студенты бегают кругами, будто объявили апокалипсис, и у них есть эксклюзив. Принтер в углу распечатывает копии так быстро, что, кажется, он должен испускать пар. В центре всего этого — знакомая фигура, бедро поднято, так как её внимание привлечено ко всему: статьи проверены, ошибки исправлены, фотографии подтверждены. — Барбс! — зовет Корден, и сама Томмо поворачивается с широкой улыбкой на лице. — Секундочку! — отвечает она, записывая некоторые замечания на распечатанной бумаге и передавая её писателю, и затем наклоняется, чтобы напечатать несколько быстрых строк на ближайшем компьютере. Она нажимает на кнопку ввода с довольным видом, будто это было работой целого дня. Возможно, так и было. — Простите, — говорит она, подходя к Кордену и Гарри, стоящим у двери. — Газета отправляется в печать через два часа, и половина моих рассказов не закончена. Чем могу помочь? — Ну, вообще-то, я здесь, чтобы помочь тебе хоть раз, — говорит Корден, толкая Гарри вперед. — Я нашел тебе фотографа. — О, правда? — улыбается Томмо. — Это замечательно! Спасибо, Кордо! — Мне только в удовольствие, Барбс! Позаботьтесь о нем, он хороший парень. Корден уходит, оставляя Гарри одного с прекрасной сестрой любви всей его жизни. Гарри сглатывает и надеется, что на его лице не отображаются мысли, пробегающие в его голове: будь крутым, ради бога, будь крутым, не дай ей знать, что ты мечтаешь о её брате, не дай ей знать- — У тебя много опыта? — Что? — В фотографии? — спрашивает Томмо, приподнимая бровь. — У тебя много опыта в фотографии? — Ох, — отвечает Гарри. Он потеет? Кажется, он потеет. — Да, немного. В смысле, меня нанимали снимать несколько вещей, типа вечеринок, детей и тому подобное. Томмо поднимает другую бровь. — Ты на самом деле работал фотографом? Что ж, это намного лучше, чем наш прошлый фотограф. Он просто купил камеру, посмотрел фильм Кубрика** и возомнил себя всезнающим. — Кто это был? — с любопытством спрашивает Гарри. — Бен Уинстон. — О, он придурок. Это все объясняет, — говорит Гарри, не подумав, и останавливается. Томмо широко ухмыляется, её голубые глаза сверкают. — Не беспокойся, я полностью согласна. Так, ты можешь начать работать на этой неделе? — Да, конечно. Что я должен буду делать? Томмо берет стопку газет с ближайшего стола и отдает её Гарри, затем говорит: — Мне нужен кто-то, кто будет снимать футбольную команду. — Ох! — отвечает Гарри воодушевленно, читая график приближающихся матчей. — Я пойду на все игры в любом случае, я, как бы, влюблен в- Он снова останавливается, и его сердце стучит, когда он смотрит вниз на газету. Пожалуйста, пусть она не слышала, отчаянно думает он, потому что среди всего, что он планировал на сегодня, определенно не было говорить Барбаре Томмо, что он глупо увлечен её братом. Она слышала; Томмо наклоняет голову и спрашивает: — Влюблен в…? — В- командную работу, — слабо заканчивает Гарри, — Командную работу. На поле. Вместе. Видеть, эм, видеть командную работу, — его руки вырисовывают круги, будто она не знает, что такое командная работа. Как ему это остановить? — Все как один. — Командная работа, — повторяет Томмо. — Эм, — говорит Гарри красноречиво. Он задается вопросом, есть ли поблизости какие-нибудь пещеры, в которых он может жить всю оставшуюся жизнь, — да. Томмо внимательно смотрит на него, а затем пожимает плечами, будто она просто не хочет сегодня погружаться в этот беспорядок. — Да. Ну, каждому свое. Ты можешь начать в пятницу? — Конечно, — быстро отвечает Гарри, слегка покачиваясь. Томмо вручает ему простой контракт («Должна была сделать после того, как Уинстон все испортил. В основном, там говорится, что если ты сделаешь то же самое, я могу ударить тебя в голень»), и велит ему найти её перед матчем в пятницу. — Это будет великолепно, — говорит она, беря контракт Гарри и сияя, — спасибо, что позволил Кордо вовлечь тебя в это. — Спасибо за предоставленную возможность, Томмо. — О, зови меня Барбс, — улыбается она, махая руками в воздухе. — Томмо-штука была прикольной, когда нам было пять и у нас была одинаковая стрижка, так что никто не звал нас по отдельности. Сейчас это просто путает. — Барбс, — пробует Гарри, и это звучит странно из его уст. Луи и Барбара всегда были Томмо, даже если это слегка дезориентирует иногда. Даже некоторые преподаватели зовут их так. Но если это то, чего хочет Барбара, Гарри не будет тем, кто скажет нет. — Вот и отлично, — широко улыбается Барбс, кивая. — А теперь беги. Мне нужно опубликовать газету.

***

Ночь четверга находит Найла и Гарри втянутыми в тот вид ФИФА, который разрушает маленькую дружбу, за исключением того, что у Гарри и Найла было столько таких игр, что у них уже выработался иммунитет; разговаривая обо всяком дерьме до тех пор, пока регулирование не закончится, и затем все возвращается к крепким объятиям и кормлению друг друга закусками. Гарри кладет свои ноги на колени Найла, прочно упираясь в бедро, и дотягивается до чипсов, оставляя жирное пятно на своем контроллере. — Это отвратительно, — говорит Гарри, не глядя на руки Найла, но он может просто заткнуться, потому что Найл не ел целый час, и он проголодался из-за ФИФА. — Ты отвратительный, — отвечает Найл, и его пальцы скользят по джойстику, так что крошечный Рональдо на экране выстреливает мимо положенного места. Найл бросает контроллер рядом с собой на диван с обидой, когда Гарри забивает ему, и вытаскивает телефон из кармана, чтобы проигнорировать победный танец Гарри, который включает в себя самбу больше, чем должен знать любой подросток. Твиттер мертв, Найл отказывается открывать фейсбук, если он нигде не отмечен, и нет новых уведомлений в Снапчате. Инстаграм. Он открывает приложение и пролистывает новейшие фотографии, лайкая парочку из них, когда наступает вдохновение. Затем он листает дальше, и внезапно его будто сбивает грузовик или что-то с подобной силой, которая сдавливает его грудь. У него наступает удушье, так как он видит фото. — Что это? — спрашивает Гарри любопытно, переставая трясти бедрами на две секунды, чтобы сесть напротив Найла. Найл молча показывает ему экран, отчего глаза Гарри широко расширяются. — Боже мой. Это фото на «Четверг воспоминаний», выложенный Луи Томлинсоном, и ясно, что фото сделано на знаменитом семейном празднике Томмо на Багамских островах этим летом. Луи держит телефон под углом, чтобы запечатлеть себя в нижней части гидрокостюма, верхняя часть и рукава расстегнуты и собраны вокруг его талии, грудь голая и блестит от воды. Рядом с ним, прислонившись к доске для серфинга, стоит Барбара, но она не в гидрокостюме. Нет, она в самом запутанном сплошном купальнике, который Найл когда-либо видел. Части, стратегически вырезанные из ткани, обнажают больше кожи, чем она, возможно, могла бы показать в бикини. Они оба делают типичное Томмо-лицо: скошенные глаза, широкая открытая улыбка, и пальцы указывают друг на друга, как в старинной игре типа «он первый начал, нет, он начал». И Найл разрушен. — Грх, — говорит Гарри, и хотя это не тот язык, с которым знаком Найл, грх, кажется, подводит итог чувств Найла тоже. Его язык каким-то образом приклеивается к нёбу. Он потерял способность моргать. Рот Гарри открыт, и его глаза прослеживают изображение снова, и снова, и снова. — Я… Я, — говорит он, не заканчивая предложение. Найл все еще понимает его. — Да, — соглашается он, — это. — Они. — Почему. — Как. Оба вздыхают в унисон. Это может быть самым жалким состоянием, в котором они когда-либо бывали; кроме того, что этот титул принадлежит тому времени, когда Найл вытащил из своего дома шесть бутылок пива, когда им было десять, только для него и Гарри. Они выпили меньше половины бутылки, и были пойманы мамой Гарри, когда заснули в девять часов, усталые от всего волнения. Этот случай, тем не менее, когда они оба в мучительной боли смотрят на фото в инстаграме, является вторым. — У меня нет шанса, — уныло стонет Найл. Девушки вроде Барбары, милые и умные, пугающе красивые, не посмотрят на таких парней, как он. У него есть подтяжки, он покрасил волосы в блонд на спор и потом не удосужился перекрасить обратно, он носит кепки и фланелевые рубашки одновременно. Гарри похлопывает его по руке и выглядит оскорбленным. — Найл. Ты прекрасный и замечательный, любой человек будет рад пообщаться с тобой. Найл фыркает. Гарри легко говорить. Он как-то воевал со своими кудрями, пытаясь взять их под контроль после тех лет, когда он выглядел как неуклюжая сестра Сьюзан Бойлс, и у него получилась эта штука с выглядеть как потерянная-душа-ищет-музу, с платком, кожаным дневником и облегающими джинсами с дырками на коленях. Гарри может заполучить кого-то вроде Барбары Томлинсон. И он хочет этого, вероятно. Если слюна в углу его рта от этой фотографии о чем-то говорит. Найл прочищает горло. — Хаз. Бро. Если ты, эм… В смысле, — Гарри наклоняет голову, чтобы посмотреть на Найла, но не прерывает его, — если ты хочешь этого, знаешь. С Томмо. Я не буду злиться. Глаза Гарри расширились. — Подожди, ты, — он останавливается. — Эм. Ты заинтересован в Томмо? Типа, больше чем просто уставиться-через-всю-комнату? Найл смотрит на Гарри не впечатленным взглядом. — Очевидно. — Он всё еще указывает на эту чертову фотографию на экране. — Кто бы не был? — Ты прав, ты прав. Но, Ни. Я не хочу, чтобы это было странным, типа. Если тебе нравится Томмо, тебе стоит попытаться что-то начать. Все любят тебя, да? Томмо не исключение, могу поспорить. Живот Найла немного скручивается. Он и не догадывался, что Гарри тоже чувствует симпатию к Барбаре: Гарри склонен влюбляться и остывать легче, чем кто-либо, одержимый этим в течение недели. На этот раз, хотя… Он разрешает Найлу действовать, да, но он выглядит странно. Может быть, нервно. Странно. — Хазза, ты мой лучший друг. Я не собираюсь пытаться встречаться с твоей влюбленностью. — Но это и твоя влюбленность тоже, — говорит Гарри, нахмурив брови. Он садится, поворачиваясь к Найлу лицом к лицу и обхватывает рукой согнутое колено. — Если у тебя есть шанс, я хочу, чтобы ты им воспользовался. Только абсолютная неспособность Гарри и Найла грациозно подойти к кому-то из окружения Барбары заставляет Найла сказать «Хорошо». Это никогда не случится в любом случае, верно? Барбара будет женой будущего короля, или рок-звезды, или астронавта, или гонщика Формулы-1, который также является шеф-поваром со звездой Мишлена. — Но то же самое и с тобой, если у тебя появится шанс, ты должен попробовать. Взгляд Гарри мечется между глазами Найла, как будто тот, на котором он концентрируется, начнет дергаться, доказывая, что он лжет. Найл расширяет их в искренности, чтобы доказать, что говорит правду. — Ладно, — наконец соглашается Гарри. Это странно; вещи никогда не были странными между ними двумя, не после того, как Гарри поделился своим бутербродом с Найлом в первый день третьего класса, и Найл решил, что они будут лучшими друзьями на всю оставшуюся жизнь. И все же, сейчас это странно. Найл и Гарри разговаривают о влюбленностях всё время, но Найл никогда не говорит о Барбаре; он даже не знает, почему, на самом деле. Может потому, что она настолько вне игры, что он может позволить себе надеяться. Вероятно, по той же причине, почему Гарри тоже никогда не упоминает это. И Гарри выглядит таким же смущенным, каким чувствует себя Найл; как будто он не думал, что Найлу понравится кто-то вроде Барбары, типа у Найла всегда была склонность к рыжим, и вдруг он объявил, что влюблен в брюнеток. Найл снова прочищает горло. — Что ж, знаешь. Золотое правило все еще действует, конечно же. Гарри морщится в замешательстве. — Уступать другим? — Нет, дружище. Сначала друзья, потом телки. Гарри немного подбадривается, похлопывает Найла по щеке. — Оу, Найл. Конечно, — затем он хлопает по щеке Найла сильнее. — Не называй людей телками. — Хазза? — Да, дорогой? — Ты телка. Затем следует бой пощечин, такой необычный, что запомнится навсегда, и кульминацией которого станет разорванная рубашка, раздавленная упаковка чипсов, опасно покачивающийся телевизор и Найл и Гарри посреди комнаты, голова к голове, тяжело дышащие и ухмыляющиеся, как идиоты. — Ни? — спрашивает Гарри. — Хммм? — Ты же пойдешь со мной на завтрашний матч, правда? Найл отступает назад, подталкивая Гарри костяшками пальцев. Кого волнуют красивые, неприступные влюбленности, когда есть это? Просто Найл и Гарри, против мира, как всегда. — Конечно, Хазза. Конечно, я пойду.

***

Гарри вздыхает, откладывая в сторону несколько шелковых рубашек. Затем еще раз вздыхает. Потирает шов пары джинсов, все еще висящих на вешалке и убирает руку. Выпирает нижнюю губу. Хватает фетровую шляпу. Вздыхает еще раз, кладя её обратно. — Гарри, — уныло говорит Найл. Он лежит вниз лицом на кровати Гарри, очевидно, оставляя всю надежду, что Гарри когда-нибудь сможет выбрать подходящую футбольную одежду, чтобы они успели добраться до упомянутого футбольного матча. — Пожалуйста. Просто выбери что-нибудь. — Но, — протестует Гарри, — что, если я выберу неправильно? Найл переворачивается на спину, глубоко дышит, будто пытаясь контролировать Халка внутри себя, и вскакивает на ноги. Он не очень нежно отодвигает Гарри в сторону и прижимает кулаки к бедрам, просматривая гардероб Гарри. — Эти джинсы, — говорит он, отдавая Гарри черные брюки с маленькими дырочками на коленях, — эту рубашку, — за этим следует оливково-зеленая спортивная рубашка с желтыми рукавами, — и эти сапоги, — коричневые сапоги Челси ударяются об его плечо и грустно падают на пол. Гарри рассматривает одежду мгновенье, затем говорит: — Хорошо. Мне нравится, — Найл бормочет под нос что-то, что звучит похоже на «аллилуйя», — Но… — Найл замолкает, — что насчет моих волос? Найл берет сапоги с пола и снова ударяет ими в плечо Гарри. Чуть больше часа спустя, Найл и Гарри идут на футбольное поле через закрытый вход, тихий гул толпы сопровождается прохладным ветерком. Найл идет, опустив голову из-за ветра и засунув руки в карманы, и говорит о завтрашнем экзамене, к которому он не хочет готовиться, и о паре очков в толстой оправе, которую он купил много лет назад и начал носить только сейчас. Гарри позволяет ему говорить, болтовня Найла смешивается с шумом толпы, и камера Гарри слегка ударяет его в грудь при каждом шаге. Бабочки в его животе трепещут, и он не знает, почему. Это просто футбольный матч, это просто его та же самая старая камера. Это просто глупая школьная газета. Это просто- — Гарри! Это просто сестра Томмо кричит его имя, махая ему рукой. И это Найл, который останавливается, будто столкнулся со всеми своими кошмарами, его рука моментально вцепляется в ткань рубашки Гарри. — Гарри, — беспомощно стонет Найл, — почему Барбара Томлинсон знает, кто ты? Гарри немного спотыкается, когда Найл дергает его за руку, останавливая. Он смотрит на Найла странным взглядом. — Она редактор газеты? — полувопросительно отвечает он. — Она та, с кем я говорил насчет работы? — Гарри! — зовет его Барбара снова. — Верно, — говорит Найл задушенным голосом, медленно отпуская руку Гарри. Он смотрит вниз на его оливково-зеленую рубашку и джинсы с дырками на коленях в удивлении, будто он не сам их выбрал. Хоран поправляет перед своей рубашки, автоматически приглаживая рукой волосы. — Я, эм. Я выгляжу нормально? — Ох, — тихо хихикает Гарри, наклоняя голову. Найл ведет себя странно. Даже страннее, чем обычно. Это из-за его огромной влюбленности в Луи Томмо? (Гарри до сих пор имеет трудности, пытаясь уложить это в голове, если быть полностью честным). У Гарри тоже был тот О Боже мой это его сестра момент, когда он впервые встретил Барбс, так что, может, это не так странно. Но все же. — Твои волосы выглядят великолепно, Найлер, — обещает Гарри, и он даже не врет. Беспорядочные светлые пряди развеваются на ветру, красиво укладываясь на его голове. Его глаза каким-то образом выглядят голубее, чем когда-либо под лампами, которые освещают поле. У Гарри минутная паника. Найл всегда выглядит хорошо, даже с салатом, застрявшим в его брекетах, или когда он показывается в школе с зубной пастой на уголках его губ, или когда он надевает оранжевую шляпу с фиолетовой рубашкой, он может сделать это. Может… Может, блонд и яркость — это то, что нужно Томмо? Может, у Гарри никогда не будет шанса понравиться ему? Может, Найл — это именно тот, кого он хочет? Гарри трясет головой, подталкивая себя и Найла туда, где их ждет Барбс. Это неважно. Нет. Если Луи выберет Найла, что ж. Это хорошо. Гарри будет рад за них. В конце концов. — Наконец-то! — широко улыбается Барбс, когда они подходят. — Я думала, ты собираешься кинуть меня. — Никогда, — отвечает Гарри, улыбаясь, когда Барбара затягивает его в легкие объятия. Когда Найл прочищает горло, Гарри отступает. — Барбс, это мой лучший друг, Найл. Найл, это Барбара Томлинсон. Барбс протягивает руку, улыбаясь. — Приятно познакомиться, — она суживает глаза в задумчивости. — Мы встречались раньше? Найл издает звук, который Гарри никогда прежде не слышал, ужасающий вид удушливого кашля, который заставляет его переосмыслить все его существование, отчего его щеки немедленно краснеют.  — О, эм, я, — мычит он, — у нс общ био-о-нет-химия я сжу сди тбя. Гарри, который хорошо осведомлен об особом ирландском акценте Найла, требуется минута, чтобы понять, что он только что сказал. — Эм, у вас общая химия? — отвечает за него Гарри, отчего Найл благодарно кивает. — Он сидит позади тебя. — Да, точно! — хихикает Барбс. — Ты помог мне запомнить периодическую таблицу. — Бор, углерод, повсюду, — поет Найл, но тут же краснеет, хотя, казалось бы, сильнее некуда. Барбс делает все возможное: — В воздухе азот, — поет она голосом, похожим на звон колокольчиков, и плечи Найла немного расслабляются. — В любом случае, вы двое должны сесть с нами, пока матч не начнется. У нас есть запасные одеяла. Гарри поворачивается и- ох, верно: Томмо — самые прекрасные люди в мире, которые окружают себя остальной частью прекраснейших людей населения. Кара Делевинь растягивается на нескольких сиденьях, её длинные ноги расположились над пустыми стульями перед ней, и она делает селфи за селфи. Зейн Малик лежит на груди Лиама Пейна и выглядит как какая-то пантера, с откинутой головой и капюшоном на глазах. Лиам неторопливо водит руками вдоль груди Зейна, это абсолютно непринужденный жест, пока он наблюдает, как две команды разминаются на поле перед началом матча. Барбс представляет их друг другу, и Гарри сжимает руки за спиной, прежде чем неловко расположиться рядом с ней, и Найл садится слева от него. Лиам и Кара здороваются, а Зейн не заморачивается, его плавящиеся глаза поглощают Гарри и Найла, будто они являются букашками, ползающими по его ботинкам. — Что это за камера? — интересуется Барбс, наклоняясь к Гарри, возясь с Кэноном у него на шее. Гарри, который всегда лихорадочно рассказывает о своей любимой покупке, снимает камеру с шеи и показывает её Барбс и Каре, которая также наклоняется, чтобы задать пару вопросов. Она иногда работает моделью (к абсолютному не удивлению Гарри), и она так же всегда интересуется тем, что происходит и по другую сторону камеры. Они с Гарри уходят в разговор о фотографии и модельном портфолио, Барбс кивает. Найл все еще сидит неподвижно рядом с Гарри; это так странно, думает Гарри, до тех пор, пока он не оборачивается, чтобы увидеть, что Найл уставился на поле, и еще раз чтобы убедиться, что это Луи Томмо тот, на кого он смотрит. Он не выглядит дышащим. Живот Гарри скручивается, так что он возвращается обратно к разговору. Это все еще странно; не столько то, что Найлу нравится парень, сколько то, Найлу нравится Томмо. Это просто. Это не подходит. И это не просто потому, что личные чувства Гарри важнее. Он не может удержаться, чтобы не перевести взгляд с Барбс на поле, и ловит зеленые и белые полосы под смелым номером 28, бедра сгибаются с каждой растяжкой, а тонкие плечи горбятся от холода. Томмо выглядит хорошо, это очевидно. Гарри может быть простаком в футбольных приемчиках, но он знаток, когда дело доходит до футболистов, и Луи Томлинсон всегда был на вершине его списка. — Итак, — говорит Лиам Найлу после пары минут. Найл немного подпрыгивает, и Гарри подталкивает его локтем, чтобы дать ему знать, что он все еще здесь, если нужен ему. — Ты играешь на гитаре? — Эм. Да, играю, — неуверенно отвечает Найл, — откуда ты знаешь? Лиам убирает левую руку от Зейна и поднимает её ладонью вверх. — Те же мозоли, не так ли? Гарри даже не нужно смотреть на Найла, чтобы знать, что он светится, но он всё равно смотрит. Он не может не улыбнуться, когда Найл передвигается немного ближе к Лиаму и все еще молчащему Зейну, болтая о новой модели электрогитары Fender Strat, «которую я увидел в витрине музыкального магазина, и как долго ты играешь здесь, Пейно? Потому что я хотел найти людей, чтобы зависать вместе годами, и Гарри прилично играет, но все еще не так хорошо, как я, ты когда-либо писал что-нибудь? Я и Хазза написали пару песен балуясь, так, ничего особенного, но и не так плохо». Лиам улыбается, будто он выиграл лотерею в виде говорящего Найла, и даже Зейн выглядит немного довольным. Гарри смотрит, как Найл размахивает руками ещё несколько секунд, пока тихий смех Барбс не привлекает его внимание. — Вы двое мило смотритесь вместе, — говорит она Гарри, и он качает головой, даже не удивляясь. Это определенно не первый раз, когда они производят такое впечатление. — Я и Ни? Неа, мы не вместе, — он запрокидывает руку на плечо Найла, и тот хлопает его по руке, не переставая заваливать Лиама своими серьезными вопросами и комментариями. — Просто лучшие друзья. — О! — удивляется Барбс, все еще легко улыбаясь, — Так вы ни с кем не встречаетесь? — Нет, — смущенно отвечает Гарри, наклоняясь к Найлу. — Есть кто-то на примете? — спрашивает Барбс, и неожиданно её бессвязные вопросы больше не кажутся такими уж и бессвязными; блеск в глазах и тихая ухмылка в уголке рта возникает не просто так. — Просто, не могла не заметить, что ты ужасно заинтересован в ком-то на поле- Свисток оповещает о начале матча, и Гарри вскакивает на ноги, его руки сжимают камеру. — Должен, — говорит он, почти не дыша, — должен сделать фотографии. Для газеты, знаешь, — он сразу же чувствует себя идиотом. — Конечно же, ты знаешь, ты сказала мне сделать это. Ни? Ты нормально? Великолепно. Затем Гарри уходит, игнорируя смех Барбс и надеясь, что Найл простит его за то, что оставил его с группой людей, которых он на самом деле не знает. Он делает глубокий вдох, включает камеру и решает притвориться, будто ничего никогда не случалось. Гарри проводит следующие пятьдесят пять минут, шатаясь по краю поля и пытаясь сделать хорошие кадры. Команда хороша, правда хороша, и Барбс говорила Гарри, что они соберут все фотографии, которые он сделает на следующих нескольких играх, и выберут лучшие для специального выпуска, который напечатают прямо перед концом сезона. Гарри делает великолепные снимки крупного плана капитанской повязки Томмо; вратаря, прыгающего после невозможного спасения ворот; маленьких лодыжек Томмо; одного из забастовщиков — парня по имени Стэн — спорящего с рефери; рук Томмо вокруг мяча, когда он стоит на боковой линии для броска; Томмо, нетерпеливо убирающего пальцами потные волосы от лица; широкой восторженной улыбки Томмо после первого гола. Первый тайм заканчивается, и Гарри убирает камеру от лица и наслаждается своей работой. Он поворачивается, направляясь обратно к трибунам, и видит Найла, который пересел на место Гарри рядом с Барбс, говорящий что-то, что заставляет её откинуть голову от смеха. Гарри делает пару снимков. Они смотрятся хорошо вместе, Найл и Барбс, легкая улыбка и яркие глаза идеально сочетаются. Они хорошо смотрятся вместе, думает Гарри печально, делая еще один снимок, прежде чем подойти к группе, чтобы показать Барбс, что у него есть. Они смотрятся хорошо вместе, на самом деле, хорошо, думает он. Как жаль, что она не тот близнец, который ему нравится. — Они замечательны, Гарри! — широко улыбается Барбс, просматривая фотографии, сделанные Гарри. Она выделяет одну, где Луи на середине поля, зеленое поле и красный вратарь перед ним размыты, фокус полностью сфокусирован на его сильных ногах. — Зейн, посмотри на это. Лу по любому распечатает фото и повесит в своей комнате, она понравится ему так сильно. Зейн, до сих пор не сказавший ни слова и стоящий впереди Гарри, берет камеру и изучает снимок долгие несколько секунд. Гарри каким-то образом чувствует, что это тот самый момент, и задерживает дыхание. Но затем: — Это круто, приятель. —спокойно отвечает Зейн, сползая с колен Лиама, немного приближая экран. Затем он ловит взгляд Гарри. — Ты когда-нибудь брал уроки искусства? У тебя хороший глаз. — Эм, парочку, да, — смущается Гарри, бесконтрольно улыбаясь. Зейн кивает в знак одобрения, передает камеру обратно Гарри, и Гарри чувствует себя как роман на книжной полке, которому была дарована золотая печать одобрения Опры — он внезапно становится бестселлером. Вторая половина игры проходит почти так же, как и первая; Гарри взъерошивает волосы Найла, прежде чем снова отправиться на боковые линии. Он подхватывает волнение матча чуть ближе к концу, с энтузиазмом вскидывая руку, когда Луи делает хороший удар в правый верхний угол, выводя свою команду, со счетом 3-2 в финал. Камера не дремля, ловит восторженное лицо Томмо: он долго улыбается Гарри, а затем хлопает Стэна и Эда по плечу и возвращается на свое место на центральной линии. Гарри возвращается на трибуны, радуясь победе вместе с Найлом, Лиамом и Барбс, когда раздается финальный свисток, оповещающий о еще одной победе для Капитана Томлинсона и его счастливой команде парней. Команда бегает вокруг по грязной траве, прежде чем пойти в раздевалку, и трибуны начинают пустеть вокруг Гарри и Найла и их новой группы как-бы-друзей. Кара подтягивается, когда встает, убирая толстый шарф с шеи и завязывая его Зейну. Он убирает его с того места, где держит руку Лиама и хватает Кару за петли на её джинсах, прежде чем крикнуть Барбаре «Встретимся в пабе, да?» Он не дожидается ответа, просто подталкивает Кару и Лиама в направлении парковки и лениво машет рукой, когда Барбс прощается. — Пойдемте, — неожиданно говорит Барбс, когда остаются только она, Найл и Гарри, уставившиеся друг на друга. Девушка протягивает руку Гарри, и он мешкается мгновение, прежде чем принять её. Она же, в свою очередь, задумывается всего секунду, прежде чем предложить другую руку Найлу. Хоран в свою очередь, не раздумывает вообще, сразу же скользит своей ладонью в её. После того, как трое из них соединяются в беспорядочную цепь, Барбс выводит их на поле, где внезапно Гарри видит фигуру, к которой она подталкивает их, и немного кашляет, сбиваясь с дыхания. Томмо после свежего душа ярко сияет, его влажные волосы спадают на лоб. Он светится, когда видит Барбс, хотя одна бровь слегка приподнимается, когда он замечает груз, который она тащит за собой. Его взгляд перемещается на её руку, сжатую в руке Гарри, затем прямо в глаза Гарри, и останавливается там, будто ему комфортно среди зелени. — Хей, Б, — говорит он легко. Его голос тоже похож на звон колокольчиков. Раздраженных, кричащих колокольчиков. Гарри тяжело сглатывает. — Завела новых друзей? — Хей, Лу, — улыбается Найл. Луи отводит взгляд от Гарри (и почему он вдруг чувствует себя сломанным пополам?) и сразу же ярко улыбается, когда видит, кого держит его сестра другой рукой. — Найлер! — приветствует он. — Где Барбс поймала тебя? Думал, у тебя экзамен завтра! Гарри отвлекается от светящейся под огнями поля кожи Томмо, потому что что. Найл знает Луи Томлинсона? Не просто знает его, типа, бубня под нос приветы, когда встречаются в коридоре каким-то образом, а в реальном смысле? Я знаю-о-его-экзамене смысле? Называю-его-Найлером смысле? Томмо притягивает Найла в объятия, похлопывая по плечу. Как старого друга. Как любящего старого друга. Гарри просто. Нет, он не обижен, это было бы смешно. Это просто не имеет смысла, это не имеет смысла до такой степени, что все внутренности Гарри колеблются с негодованием и раздражением. Но он не обижен. Он просто раздражен. Потому что какого черта. Гарри рассказывает Найлу все важное, что произошло за день. Как лучший друг Гарри, Найл обязан вернуть долг. И то, что они достаточно сблизились с Луи Томлинсоном, что давать прозвища и обниматься стало мелочью, является, безусловно, чем-то важным. — Да, приятель, он завтра, — легко отвечает Найл, сбивая Гарри со своих мыслей. Одна рука Найла до сих пор обернута вокруг Луи, его другая рука до сих пор сжимает руку Барбс. Томмо-сэндвич, думает Гарри полу-истерически. — Но Хазза попросил меня прийти с ним, думаю, я был обязан. — Хазза? — заинтересованно спрашивает Луи, — Твой Хазза? Что ж, это. Что ж. Гарри снова отвлекся. Томмо знает, кто такой Гарри? — Мой Хазза, — гордо соглашается Найл. Наконец поворачиваясь к Гарри, посылает ему улыбку. — Хаз, это Луи Томлинсон. Лу, это Гарри. — Пришло время, — говорит Луи, наблюдая за Гарри сквозь прищуренные глаза, словно он может исчезнуть в любой момент, хотя он все еще говорит с Найлом, — думал, ты его придумал. — Гарри мой новый фотограф для специального выпуска газеты, — добавляет Барбс, довольно хмыкая. — Это тот Гарри? — спрашивает Луи, поворачиваясь к Гарри. — Ты — тот Гарри? Здесь не может быть так много Гарри, не может же, верно? — Я — тот Гарри, — соглашается он, пожимая руку Томмо. Делает вдох, интересуясь, почему это Томмо думает, что он знает о нем. — Вероятно, моя репутация идет впереди меня. Томмо улыбается, наклоняя голову. Выразительно смотрит вниз на грудь Гарри, зеленая рубашка видна под его расстегнутым пальто. — Не только это, приятель. Гарри опускает взгляд вниз; его соски отчетливо видны сквозь его рубашку. Два шарика, которые невозможно игнорировать, разрушают гладкую линию его груди. Он чувствует такое тепло, разливающееся по всему его телу, что почти уверен, что пальто ему больше не нужно. Что-то, что немного звучит похожим на слова, вырываются из его рта. — Эт- прст, мммчто? Да. Улыбка Томмо расширяется, и Барбс пытается скрыть улыбку за зевотой. Что ж, думает Гарри разочарованно. По крайней мере, хуже быть не может. Не так часто Гарри проваливает первое впечатление, но это твердый ноль по шкале крутости. Вероятно, не лучший способ заставить Луи Томлинсона думать, что он недостижимо таинственен и великолепен и начать тосковать по нему. — Где остальные трое? — спрашивает Томмо. Его рука все ещё обернута вокруг плеча Найла. Не то чтобы, типа, Гарри замечает это. — Уже в пабе, — отвечает Барбс. — Готовы? — Вы двое идете? — спрашивает Томмо, и Гарри моргает пару раз, прежде чем до него доходит, что он один из тех, кого спрашивают. — Ээ… эмм, — говорит он, бросив взгляд на Найла, который стоит с широко распахнутыми глазами. — Конечно? — Отлично! — радуется Томмо, и они с Найлом вырываются вперед, таща Барбс, которая тянет Гарри. Кое-кто не ожидает, что его дернут вперед, и поэтому спотыкается о свои ботинки, отчего все заканчивает тем, что он растягивается на грязной смоле. — Ох, дерьмо! — восклицает Томмо, он и Найл (который трясется от смеха, спасибо большое Нейл) хватают Гарри за руки и ставят на ноги. Томмо убирает несколько пучков травы с пальто Гарри, стряхивая грязь с рукава. — Извини, приятель. — Все нормально, — Гарри задыхается, и вот. Он просто немедленно пойдет домой и никогда не окажется снова. Он наполнит пальто подушкой и назовет себя Квазимодо, найдет хорошую колокольню, в которой будет жить. Если она будет на вершине кафедрального собора, то, может быть, он сможет появиться на свадьбе Найла и Томмо, так как это правильный путь теперь, когда Гарри вышел из гонки. — Да? — спрашивает Томмо, и вблизи он еще более сокрушительно красив. Он пахнет росой на траве и разрушением, оставшимся после очаровательной улыбки. Гарри слегка качается, и Томмо крепче хватает его за руку. Что, честно говоря, не сильно помогает. Когда Гарри кивает, Томмо ярко улыбается. — Хорошо. Не хочу, чтобы это лицо пострадало от падения, — и затем он поворачивается, как будто это не большое дело, что он сказал Гарри о своем желании, чтобы его лицо было в безопасности. — В паб!

***

Когда они прибывают в паб, Гарри обнимает Найла за плечи и удерживает его от немедленного следования внутрь за Барбс и Томмо. Найл, привыкший к различным причудам Гарри, заставляет себя замолчать. Гарри ждет, пока длинные волосы Барбары пропадут из поля зрения, и ударяет Найла в плечо. — Ай! — выкрикивает Найл, потирая ушибленное плечо. — За что? — За то, что не сказал мне, что вы лучшие друзья с Томмо! — выкрикивает Гарри в ответ. Глаза Найла сужаются, и он бьет Гарри в руку, прямо в кость, так что это ещё больнее. — Что ж, тогда это за то, что не сказал мне, что вы лучшие друзья с другим Томмо. Они смотрят друг другу в глаза долгое время, слышно гудение неонового знака над дверью, который заполняет тишину. — Мир? — осторожно спрашивает Найл. — Мир. Внутри два свободных сиденья, ожидающих их. Один — между Карой и Барбс, другой — между Луи и Зейном. Гарри посылает Найлу скрытый взгляд, прежде чем закусить губу и сесть между девочками, предполагая, что Найл захочет сесть с Томмо. Так как они уже друзья, и вообще. Все в порядке. Найл посылает ему взгляд (вероятно, все еще зол за тот удар в плечо) и падает на стул. — Тост, — говорит Томмо, и Лиам фыркает. Томмо слегка ударяет его в голову и берет в руки наполовину пустую кружку пива, прежде чем продолжить. — За новых друзей. — За новых друзей, — эхом отзываются остальные и тянутся в центр, чтобы чокнуться. Когда Томмо касается своим стаканом стакана Гарри, их глаза встречаются. Ни один из них не разрывает зрительный контакт, тогда Томмо наклоняет голову назад и делает несколько глотков из своей кружки, его кадык дергается при каждом глотке. Гарри делает то же самое, чувствуя, как тепло разливается на его щеках и на шее, когда Томмо отказывается отвести взгляд. Гарри ставит стакан на стол и наклоняется вперед, чтобы сказать что угодно, чтобы снять тугое напряжение между ними, когда Кара хватает его за руку и спрашивает его про тест по математике, который будет у них через пару дней. Напряжение ослабевает, но не уходит. Это шипение, прямо под кожей Гарри, и его игнорирование как-то делает все хуже. Он никогда не был так осведомлен о другом человеке, как о Томмо, просто двое друзей и пара миллионов миль между ними. Похоже, в обоих случаях это не так: Томмо проводит всю ночь, разговаривая с Найлом.

***

— Найлер! — слышит Найл, когда заходит за угол здания, широко улыбаясь Луи, который сидит на низкой части стены. — Мой любимый правонарушитель. Собираешься ли ты прогуливать занятия каждый день на этой неделе? — Всего лишь английский, — отвечает Найл, крадя сигарету из пальцев Луи и делая затяжку. — Я уже говорю на нем, видишь? Не нужно большего образования. — Верно, — фыркает Луи. Он берет сигарету обратно и бьет по рукам Найла, бормоча «отцепись, ты, маленький воришка», выпуская облако серого дыма между ними. — Так, расскажи мне о своем друге. Сейчас утро понедельника. Найл и Гарри провели часы с Луи и его группой в пятницу ночью после его игры, по большей части просиживая над пустыми пинтовыми стаканами и разнообразными корзинками с жирными чипсами до самого конца, отчего их официантка была вынуждена выгнать их, чтобы она смогла закрыться на ночь. Найл не уверен, что он может вспомнить время, когда он смеялся так много, как тогда, расположившись между Луи и Зейном, будто он всегда был там. Гарри тоже отлично провел время, прекрасно вписываясь между Карой и Барбс. Это, кстати говоря, было еще одной вещью, которая случилась в пятницу ночью. — Зови меня Барбс, — говорит она, заправляя длинную прядь волос за ухо, когда передает ему солонку, но он все равно отвечает «спасибо, Томмо». — То же самое для тебя, — подхватывает Луи, перетягиваясь через Найла, чтобы ткнуть Гарри в грудь. — Незнакомцы называют меня Томмо. Ты можешь звать меня Луи. Это хорошо. Хорошая ночь. Найл сидит на коленях Лиама, постепенно кормя его чипсами, Гарри и Луи странно проникаются духом конкуренции и хихикают над игрой в дартс с Барбс и Карой, и где-то около полуночи Зейн тащит подвыпившего Лиама к выходу, быстро кивает на прощание и исчезает в ночи, некоторые друзья Кары приходят и забирают её на ночь, и затем они остаются только вчетвером. Найл, Луи, Гарри, Барбс и почти пустой паб. Слова становятся короче, паузы длиннее, свет мягче и- И Барбс обнимает Гарри на прощание, Найл четко видит, как закрываются его глаза, когда её руки оборачивается вокруг его шеи. И он хоронит эту мысль глубоко, когда зарывается лицом в плечо Луи до тех пор, пока они не разрывают объятия. Найл моргает и оглядывается, но Луи пристально смотрит на облака, и очень похоже, что его ничего не волнует. Найл ухмыляется, пожимает плечами. — О котором? У меня много друзей, Томмо. — Придурок, — смеётся Луи, сжимая губами сигарету. — Твой Хазза. Где ты его нашел? Найл усаживается на стену рядом с Луи, ударяя ногами по кирпичам. Он думает, что он точно что-то видел той ночью; Гарри такой, он притягивает взгляд, как цветы притягивают пчел. Найл не был потрясен, когда в течение ночи Луи начал наблюдать за Гарри из-за краев его бокала, когда начал зацепляться за каждое из медленных предложений Гарри, когда придумал пустое оправдание, чтобы втянуть Гарри в игру дартс, положив руку ему на поясницу. Он даже не уверен, что Гарри заметил — настоящая социальная бабочка, он светится от внимания, и нет никакого способа, чтобы он мог скрыть это. — Я нашел его в огороде, когда я был ребенком, поливал его некоторое время, и он вырос в хипстера со слишком длинными ногами, — отвечает Найл, привлекая внимание Луи локтем. Луи слегка ударяет Найла в лодыжку. — Ты смешон. — Ты спросил, где я нашел его, и я просто ответил тебе, — искренне отвечает Найл, — я нашел его просто крошечным саженцем, он помещался мне в ладонь, правда, и- — Ладно, ладно, — смеётся Луи, — мне просто было интересно. Найл улыбается снова, прячась в его плечо. — Ммм. Томмо влюбился, кажется.

***

В этот четверг Гарри и Найл показываются на футбольном матче Луи, чтобы увидеть, что Барбс взяла лишние одеяла просто для них и что Кара и Зейн заняли им места. Будто они ожидали, что они будут здесь. Как будто они уже полностью в компании. Гарри начинает проводить свободные часы в редакции, так как у Найла английский, и он чаще всего ходит на эти занятия, и Барбс всегда благодарна за дополнительную пару глаз, когда она по кусочкам собирает газету. Она хороша в этом, у неё хороший глаз на дизайн и на то, как должны располагаться вещи, и они могут выполнить работу в два раза быстрее, когда Гарри помогает. Гарри приносит свою камеру и делает снимки того, как она работает, наклоняясь над плечами своих писателей, когда помогает редактировать абзац; сидит, скрестив ноги, в центре шторма, когда переписывают заголовок и меняют потенциальные фото на первой странице; лежит, свернувшись калачиком в своем массивном кресле редактора и дремлет, как кошка. Гарри никогда не появляется без камеры теперь, не тогда, когда они стали частью группы прекрасных людей. Он делает снимки Кары, которая красит ногти на математике, снимки Найла и Лиама, склонившихся над гитарой Найла и делающих каверы на любимые старые песни, снимки Зейна и его рук на запястьях Кары, бедрах Луи, талии Лиама. Очень много снимков Луи, смеющегося Луи и поющего вместе с Найлом и Лиамом Луи и Луи, играющего в футбол, и Луи, положившего голову на плечи Барбс, сонно улыбающегося в камеру Гарри. Однажды Найл и Гарри шли в свое обычное место во дворе на ланче, когда Барбс схватила Гарри за запястье, говоря «Давайте же, вы двое. Сядьте с нами». Он садится на маленький кусок травы, Найл рядом с ним, Лиам взъерошивает его волосы, Луи и Барбс улыбаются ему из своего маленького круга, и Гарри никогда не думал, что счастье может быть настолько ярким.

***

Телефон Гарри вибрирует на столе, отчего Найл поднимает взгляд. Он сглатывает, когда видит имя Барбс на экране. Он переводит взгляд обратно на свою книгу, поглаживая маленький значок молнии на краю бумаги, приказывая своему сердцу переместиться из живота обратно туда, где ему место. — Что происходит? Гарри хихикает над телефоном, быстро печатая ответ Барбс, прежде чем взглянуть на Найла. — Барбс и Луи обедают и хотят знать, что мы делаем. — Да? — восклицает Найл, роняя карандаш. — Отлично, я голоден. — Ты только съел большую часть пиццы и ничего не написал, — говорит Гарри, поднимая карандаш Найла и отдавая его обратно, протягивая и насильно запихивая его в руку, когда Найл не двигается. — Мы увидим их завтра. Делай домашнее задание. Найл ворчит, но переворачивает страницу, подпирая подбородок кулаком. Гарри усмехается, когда Найл громко вздыхает, но отвлекается, когда его телефон вибрирует снова. Найл прочитывает где-то половину предложения, затем прилагает все усилия, чтобы делать что угодно, кроме одержимой слежки за вибрацией телефона Гарри. — Ну как продвигается? — спрашивает он, крутя карандаш в руке. — Что? — Это, — говорит он, кивая головой на телефон Гарри, который снова вибрирует. — С Барбс. Как это… все? — О, — Гарри дергает свои пальцы, морща лицо. — Хорошо? Я не знаю, Ни, ты видишь её так же часто, как и я. Она в порядке. — Ну, это неправда, — говорит Найл, снова роняя карандаш, — ты зависаешь с ней постоянно. — Я не зависаю, — отрицает Гарри, кладя руки на грудь, будто он оскорблен обвинением. Будто это плохо. Драма, серьезно. — Если здесь и есть кто-то, кто зависает с Томмо больше, чем кто-либо еще, то это ты. Найл непонятно смотрит на него. — Что? — Луи спрашивал у меня когда-то, как ты собираешься сдавать английский, если ты никогда на него не ходишь, — торжественно говорит Гарри, словно он только что бросил вызов. — Он сказал, что ты пропускаешь занятие и зависаешь с ним почти каждый день! Найл вскидывает руки в разочаровании. — Почему это вообще важно? Ты тусишь с Барбс все время, я тоже могу зависать с Луи. — Это не так работает, — восклицает Гарри, и Найл собирается сказать, что именно так это и работает, и Гарри не может злиться, потому что он не может получить обоих Томмо, когда он уже получил одну, которую Найл хочет до боли в зубах. Гарри победил, и Найл ненавидит думать об этом в таком ключе, потому Барбс сама может решить, и она не объект, за который они оба сражаются, но она выбирает Гарри, так что он победил. У него могут быть оба, на самом деле. Когда Гарри смеётся с Барбс, Луи наблюдает за ним, и Гарри даже не замечает этого. Так что у Найла есть Луи, потому что у Гарри есть Барбс. Вот, как это работает. Он собирается сказать это Гарри, но раздается стук в дверь, который останавливает его. Гарри и Найл смотрят друг на друга с разных концов стола, до тех пор, пока Энн не кричит: — Гарри! Твои друзья здесь! И входят, естественно, Луи и Барбс. — Воу, — восклицает Луи, поднимая брови. — Не ощущаю позитива. Мы помешали? — Нет, — отвечает Гарри после того, как смотрит на Найла. — Что такое? Барбс поднимает пакет. — Ни, мы купили тебе Нандос. — И шоколад для Гарри, — добавляет Луи, показывая меньший пакет. И все не прощено. Но- — Спасибо, Лу, — немного стеснительно отвечает Гарри, показывая ямочки, и Найл наконец отвисает. Гарри — его лучший друг. У него есть девушка, вероятно. И это больно. Но он всё еще лучший друг Найла, и маленькой боли недостаточно, чтобы бросить это: Луи усаживается на подлокотник кресла Гарри, пытаясь стащить некоторые вкусняшки, радостно смеясь, когда Гарри слишком сильно крутится и роняет шоколадное печенье на пол. — Ты взяла мне Нандос? — спрашивает Найл Барбс, отчего та смущённо улыбается в ответ. — Скажи мне, что я прекрасна, — просит она, двигая пакет так, чтобы он смог достать. — Самая прекрасная. — И добрейшая. — Как Белоснежка. — Самый идеальный человек на Земле. — Настоящий ангел, — обещает Найл, — совершенство в человеческой форме. Она ухмыляется так, будто выиграла что-то, и кидает Найлу его еду. Он не удосуживается убедить себя, что он преувеличивает.

***

Гарри опускает камеру от своего лица, ждет подходящего момента; опускает вниз, неподвижно держа в руках квадратную камеру, когда старый Полароид начинает жужжать и выплевывает белый квадрат в его руки. Барбс смотрит вверх, закатывая глаза. — У тебя недостаточно моих фоток? Серьезно, Эйч. — Никогда, — смеётся Гарри. Цвета начинают исчезать, и он смотрит, как на фотографии медленно появляются очертания Барбс и карандаш, касающийся её губ. Он прикрепляет снимок на стену над столом, прямо между фотографиями Зейна с Найлом, спящими друг на друге, используя плечи друг друга как подушки, и Луи в белых солнцезащитных очках Кары и с платком Гарри, повязанным на шее, как у бортпроводников. Гарри садится на стол Барбс, разглядывая газеты в поисках чего-нибудь интересного. Они по-настоящему подружились всего несколько недель назад, конечно, но Гарри всегда был очень дружелюбен, и эта новая компания не стала исключением. У него и Найла есть умение заставлять себя чувствовать как дома. К счастью, они находят людей, которые готовы позволить им остаться. — Есть что-нибудь интересное почитать? Барбс роется в соседней груде второстепенных проектов этой недели, обнаруживая длинный кусок дебютного произведения театральной программы Питера Пена, даже не отрывая глаза от другой газеты, которую она держит в руках. Вокруг тихо, когда Гарри просматривает статью, и только звуки шуршания бумаги и скольжения ручки слышны между ними, и Гарри не видит ничего интересного, пока его глаза не находят предложение, включающее в себя Луи Томлинсон, и он должен вернуться и начать всё заново, и у него перехватывает дыхание при упоминании Луи. К сожалению, длительное воздействие с Луи только усугубляет влюбленность Гарри. Он находит себя наблюдающим за ним, безумно улыбаясь, когда Луи проводит весь ланч, разговаривая только названиями песен, чтобы заставить Лиама смутиться, когда он не может ответить. Его щеки краснеют, когда Луи кладет свою руку на его плечо, заикается, когда Луи пальцем убирает немного сладкого чая с уголков его губ, его колени слабеют, когда Луи подмигивает ему, замечая его на поле. Иногда Гарри думает, что здесь что-то есть. Искра в его животе появляется не просто так, очевидно. Конечно, Луи тоже чувствует это, разливающееся в крови тепло, когда их пальцы соприкасаются. Но нет. Нет, Луи относится к Гарри как к лучшему другу. Это замечательно, прекрасно, Гарри ни за что не променяет свою дружбу с Луи, и там нет места ни для ничего другого. Не между ними. Но Найл- Луи обожает Найла. Это понятно, очевидно, что им хорошо вместе. У Гарри и Луи все еще есть что-то, что держит их от этого, что-то делает вещи более загруженными с возможностью, более намеренными. Как магниты с одним полюсом, невидимая сила оттягивает их. Может, влюбленность Гарри — барьер, который разделяет их. Дружба Луи и Найла легкая, в то время как между Луи и Гарри что-то другое. Что-то потяжелее. И это нормально. Это хорошо. Найл тоже любит Луи, поэтому это замечательно. В любом случае. На этот раз Гарри читает статью медленнее, задерживаясь на деталях о хитросплетениях этой подростковой версии Питера Пена, о работе над ним и о людях, играющих в нем, пока он не видит предложение, привлекшее его внимание. «Том Джонсон второй раз играет ведущую роль в школьном спектакле, хотя первым его дублером является Луи Томлинсон. Роль Венди досталась Анджелине Джонс…» — Луи играет в этом спектакле? — спрашивает Гарри потрясенно. Барбс смотрит на него, приподнимая бровь. — Да, Хазза, — спокойно отвечает она, ударяя его в запястье в ответ. — Серьезно, он говорит об этом годами. Ты вообще слышишь, что он говорит, когда смотришь на его губы? — Но он играет Питера Пена, — отвечает Гарри, игнорируя её неподходящий комментарий про очарование Гарри Луи так же, как делал это всегда. — Это удивительно! Просто идеально для него. — Дублера Питера Пена, — поправляет его Барбс, откладывая газету в сторону и берет другую. — Он не может играть ведущую роль, у него футбол. — Он не может делать и то, и другое? — Гарри нетерпеливо начинает постукивать ногой, кусая губу. В ответ он получает еще один колючий взгляд. — Не тогда, когда он капитан. Он не может, — Барбс перелистывает страницы, постукивая карандашом об стол. — Хотела бы я, чтобы он мог, — говорит она так тихо, что Гарри едва слышит это. — Мог что? — Получить настоящую роль. Он хорош, Хаз. Он мог бы заниматься театром на всю жизнь, если бы захотел. — Он настолько хорош? — это нетрудно представить: Луи на сцене, освещенной прожекторами, ярко сияет, и розы лежат у его ног. Доводит толпу до смеха и до слез. Барбс мягко улыбается. — Лучше, — но затем её улыбка увядает. — Но у него не может быть двух увлечений, которые могут быть делом всей его жизни. Футбол достаточно плох. Но… — Почему нет? — спрашивает Гарри. Он думает о своих увлечениях: фотографии, конечно, и писательстве, чтении, готовке, пении и о том, что они прекрасно вписываются в его жизнь. Почему Луи не может делать то же самое? Барбс вздыхает, тыкая пальцем туда, где обычно появляется его ямочка. — Я не знаю, малыш. Не знаю. Затем она прочищает горло. — Говоря о людях с загадочными мотивами. Как, эмм. Как там Найл? Что? О. Гарри откладывает статью о Питере Пене. — Он в порядке. Ты видела его на ланче. — Да, — бубнит она, сосредотачиваясь на статье перед собой, хотя её глаза не двигаются. — Видела. Ухмылка касается уголка губ Гарри. — Так о чем ты спрашиваешь? Барбс смотрит на него, видит ухмылку и кидает карандаш прямо Гарри в нос. — Ничего. — Серьезно? — Гарри уже полностью ухмыляется, хотя его нос теперь болит. — Серьезно. — Барбара, — говорит он примирительно, — если ты хочешь посплетничать о том, какой Найл милый, мы можем. У меня есть довольно много доказательств, чтобы подтвердить, что он маскирующийся львенок. — Боже, нет, — стонет Барбс, пряча лицо. — Мы не будем сплетничать о парнях. Ты смешон. — Ты первая начала, — легко пожимает плечами Гарри, все ещё улыбаясь. — Заткнись, Гарри. Он усмехается и берет в руки другую статью. Это мило, что Барбс влюбилась, и Гарри не привыкать к тому, что ему опять придется подталкивать Найла к людям, которые смотрят на него так, будто хотят отвезти его домой, чтобы познакомить с родителями. Калли была хорошим примером, она несколько месяцев восхищалась Найлом перед Гарри на совместной алгебре и так откровенно флиртовала с ним, что даже Гарри краснел, когда она проходила мимо. И когда Гарри наконец сказал Найлу, что он должен выяснить, что делать с Калли, потому что она сводит его с ума, Найл спросил: «Я нравлюсь Калли?» Он может то же самое сделать с Барбс. Найл, вероятно, просто не видит, как она не может не улыбаться, когда он смеется, и что она всегда оставляет ему немного своего обеда, зная, что Найл любит эту еду. Однажды она провела весь вечер, закачивая ее любимую испанскую музыку ему на телефон, потому что он попросил порекомендовать ему музыку. Это странно, тем не менее, что он не видит ни один их тех знаков у Найла, те, которые Гарри мог бы назвать даже во сне. У Найла есть несколько отличных вещей, которые он делает рядом с людьми, которые ему нравятся: изучает их любимые песни на гитаре; краснеет и хихикает каждый раз, когда они говорят что-то, и неважно, действительно ли это смешно; запоминает их заказ в Старбаксе и «О, они дали мне дополнительный, тебе тоже нравится венти мокко фраппучино?» Вообще-то, нет. Гарри видит все эти знаки в последнее время. Они просто направлены на Луи вместо Барбс. И вдруг, все счастливое представление Гарри о том, как подтолкнуть Найла и Барбс к метафорическому шкафу и установить метафорический таймер на семь минут просто вылетают в открытое окно. И Гарри любит Найла, умрет за него, если он попросит, убьет за него, даже если он не попросит, но Барбс тоже его друг. Он не может видеть, как она убивается по кому-то. Если Найл влюблен в её брата, она должна знать. Верно? Гарри открывает рот пару раз, но он понятия не имеет, как всё начать. Как он разобьет сердце, чтобы спасти его? Перемена заканчивается, и Гарри спокойно собирает свои вещи для урока химии, так и не найдя ответ.