Минус Один

Близился закат. Джеймс вдруг подумал, что неплохой идеей было бы выписать женщине внушающую дозу каких-нибудь успокоительных, чтобы избавиться наконец от надоедливых истерик, которые с каждым днем становились все невыносимее. Она дрожала и задыхалась в собственных слезах, сидя напротив, и сжимала мокрый белоснежный платок. Ее взгляд был устремлен на бледно-зеленую стену с единственным здесь видом искусства: ярким календарем. Она все рыдала и просила у него совета, а он размышлял, что когда-нибудь эту надоедливую особу переедет машина. – Знаете, – шмыгнула она носом. – Мне совсем не хочется возвращаться домой. Они меня совсем не ценят. Я бы сейчас же сбежала от мужа, оставила детей и начала новую жизнь. Посвятила бы все свободное время себе. Конечно, я думаю об этом. Но потом понимаю, что никуда от семьи не денусь. И я пытаюсь сменить обстановку. Но ничего не выходит. Томас всегда закатывает истерики, когда дело касается совместного отпуска. Он стал нервным и агрессивным. Он постоянно портит мне настроение тем, что всем недоволен. Женщина снова залилась слезами, закрывая лицо платком. Джеймс устало потянулся, держа в руках карандаш и перебирая его. Часы пробили ровно восемь тридцать, и он усмехнулся вдруг мыслям, пришедшим ему в голову. Он, не смея молчать, уверенно произнес: – Я бы на вашем месте проверил контакты Томаса. – Вы думаете, он мне изменяет? – Вероятно, – Джеймс пожал плечами. – Агрессия проявляется в моменты ваших попыток выяснить отношения. Он не задевает вас, пока вы не заденете его. Часто, это случается, когда вы пытаетесь изменить его планы тем же... отпуском, к примеру. Когда вы проявляете вдруг откуда-то не возьмись за пятнадцать лет нежность. Вы не должны искать причину в себе. Она кроется в том, что ваш муж теперь сфокусирован далеко не на вас. Разберитесь с этим. – Думаете? – женщина удивленно уставилась на него и, переведя взгляд на пол, тише ответила: – Я не думаю, что вы правы, он бы никогда... – Прошу меня простить, – нервно осекся мужчина. – Время вышло, а у меня сейчас сеанс. Мне неловко, но это так и... – Да-да, я все понимаю! Спасибо вам большое, я обязательно выясню, что там у Томаса, до встречи! – прервала она его. Женщина в спешке встала со стула, поправляя помятую юбку. Она поблагодарила Джеймса, и так же быстро вышла из кабинета, оставив мужчину наедине с собой. Когда дверь закрылась за ней, он откинулся на спинку кресла и шумно выдохнул, хмуро вглядываясь в окно. Алый горизонт медленно таял под натиском темно-синего неба. Это значило, что рабочий день окончен, и надвигающаяся темнота снова окутает его своими объятиями по дороге домой. Конечно, никакого другого пациента на сегодня и быть не могло. Он закончил свою работу так, как хотел, и намеревался в тот час же сбежать из этого противного места. Он скинул с себя халат и поспешил к выходу. В холле он натолкнулся на еще работающую секретаршу и незнакомца. Пожилой мужчина дрожащим голосом пыталась донести смысл только что нечленораздельно произнесенной им фразы до миниатюрной и вполне красивой девушки, которая, сидя за столом, внимательно вслушивалась в речь старика. Здесь было спокойно, лишь звук включенного телевизора нарушал полнейшую тишину. – Какое вам время будет удобней? – переспросила она его. – Ох, до свидания, Мистер Смит, – отвлеклась она на Джеймса. Он слабо улыбнулся ей. Достал из шкафа пиджак и неслышно попрощался. На улице после шестичасовой жары стало весьма приятно, теплый ветерок обдувал раскрасневшееся от духоты лицо мужчины, легкие наполнялись ароматом приготовленного кофе и свежим вечерним воздухом, который особенно пах именно в такие летние вечера, как этот. Джеймс почувствовал, что в эту минуту он как никто другой свободен от чужих мыслей и проблем, которых он мог не решать. Проблемы других овладевали его разумом постоянно и мешали спокойно размышлять, отдавая предпочтение работе, нежели свободе. Свобода стала для него такой же мечтой, как и для многих. Мечтой, до которой он никогда не дотянется, оставаясь по шею в вязкой тягучей массе не принадлежащих ему жизней. И нет ничего страшнее, чем потерять себя среди тысячи незнакомцев, которые каждый день приходят к нему и оставляют тонны дерьма в надежде, что он будет копаться там, выискивая за них выход из ситуаций. Сколько же еще ему предстоит выслушать, чтобы осознать, что он уже давно не существует как отдельная личность? Когда он брел по темным узким улочкам, выкуривая сигарету, то думал именно об этом. Ветер все сильнее дул ему навстречу, и от несильных, но ощутимых порывов слезились глаза. В этот момент его обуяло чувство тревоги за то, что он игнорировал себя и скрывал всю правду, которая помогла бы раскрыться сознанию и побороть тяжелые муки. Обида напополам с бессилием разрывали разум на части, но ничего конкретного он не мог сформулировать. Джеймс просто шел и не слышал своих мыслей, а лишь шагал по серому асфальту, растворяясь во мраке уходящего дня. Этот город был огромен для такого маленького и неприметного человека. Джеймс Роберт Смит провожал конец рабочей недели и свои тридцать семь прожитых лет. Он с полной уверенностью мог бы заверить, что эти годы были самыми скучными и убогими, какими только можно было представить. Но блестящий ум и страсть к саморазвитию сделали из него отличного профессионала в своем деле, отодвинув на второй план восхитительные моменты жизни, которыми он мог бы упиваться, если бы стал обычным человеком. Такая яркая звезда не смела гаснуть в пучине шумного, но бесполезного мира. Джеймс помогал людям, которые сбились с пути. И это подогревало в нем интерес двигаться дальше, хотя и начинало неимоверно давить на грудь, от чего он часто просыпался от удушья и собственной слабости. Джеймс плотно закрыл шторы в квартире и, включив свет на кухне, достал из ящика бутылку коньяка. Он плюхнулся на стул, развязывая галстук и расстегивая рубашку. Еще никогда он не был таким усталым с полным ощущением ничтожности. Он выпил несколько рюмок, прежде чем от своей тоски ему вдруг стало настолько смешно, что он громко рассмеялся; в одиночестве маленькой квартиры смех раздался неожиданно и пугающе. Он достал из пачки, лежащей на подоконнике, сигарету и закурил. Соседи шумно ругались за стеной, мешая ему расслабиться в полнейшей тишине. Такой накал страстей бил по терпению мужчины, его дыхание учащалось и, не выдержав ссоры, Джеймс нервно встал со стула, направляясь в ванную, где умылся холодной водой. Он долго всматривался в свое отражение в зеркале и не понимал, что это исхудалое и печальное лицо принадлежит ему. В целом, он никогда не считал себя симпатичным, отвергая идеи, что когда-нибудь полюбит себя всем сердцем так же, как и Ирэн. От мыслей о ней Джеймс вцепился пальцами за умывальник и стиснул зубы, чтобы не заплакать. Нет, он поддался эмоциям не потому, что дико любил эту женщину. Воспоминания о ней задели в нем еще живого и молодого Джеймса, который строил грандиозные планы в семейной жизни с Ирэн. Тогда он еще мог чувствовать хоть что-то, сопереживать другим и ответственно подходить к работе с больными пациентами. Мужчина тонко чувствовал, что им нужна поддержка, и все силы, направленные на выздоровление, он отдавал им. А любимая каждый вечер залечивала его раны и успокаивала нежным бархатным голосом. В моменты отчаяния Смита она обхватывала его голову мягкими руками, поглаживая короткие светлые волосы мужчины, шепча слова ободрения. Тогда бы он стерпел любую истерику пациента. И все ради нее. Она была единственной путеводной звездой. Звездой, навеки исчезнувшей с бесконечного черного небосвода. По началу ему было слишком больно обходиться без поддержки; с разбитым сердцем; в чужом городе без гроша в кармане. Чтобы самому не попасть в палату к своим же пациентам, он уволился из психиатрической лечебницы и нашел работу поспокойнее. Семейных психологов развелось как грязи, на каждом углу висела табличка с названием центра, и в каждом из реклам этих центров говорилось, что квалифицированный врач обязательно поможет в решении проблем. Джеймс нехотя погрузился в в эту сферу, решив для себя оставить дело всей его жизни. Такая работа приносила ему скорее больше денег, чем удовлетворения. Ему не стоил так усердно перечитывать медицинские статьи и работы по психиатрии, чтобы выявить отклонение в психике. Ему даже не нужно было выписывать львиную долю нейролептиков для буйных больных, держа в голове сотни способов, как избежать укуса шизофреника во время нападения. Выслушивать людей ему было гораздо легче. И после трех лет такой работы он полностью забыл о себе в этой череде нескончаемых жалоб на несправедливую жизнь. А жизнь и так несправедлива. Джеймса снова потянуло к сигарете. Все образы с Ирэн за долгие годы одиночества спутались в голове и оставили горький привкус разочарования. Он научился жить без нее, без мыслей о ней и ему это удалось. Вскоре, привыкнув к обыденности, он забыл о ней и о том, что у него тоже могут быть проблемы. Когда мужчина вышел из ванной, соседи уже прекратили ссору. Ему вдруг захотелось поменять эту квартиру на собственный дом далеко-далеко от городской суеты и спокойно умереть в окружении природы. Он открыл окно и закурил. Там, внизу, на плохо освещенной дороге не было ни души. Только изредка пролетали в своем безумии машины, раздражая шумом жителей соседних домов. А впрочем, все было спокойно. На небе выглядывала из густого тумана полная кроваво-оранжевая луна. Джеймс докурил и, оставив окно нараспашку, упал на кровать в почти бессознательном состоянии.