Без всяких условий

      Двери в каюту капитана со свистом распахнулись, и аугмент вошёл внутрь, стараясь, чтобы шум выдал его появление Джиму.       В комнате было темно, и единственными источниками света были проплывавшие в иллюминаторе кляксы звёзд и экран планшета.       Кирк лежал на кровати, уставившись в экран, и периодически тыкал в него пальцами. Судя по звукам, это была одна из тех популярных сетевых игр, в которые периодически вовлекались целые отделения младших офицеров и энсинов.       — Всё никак не мог найти время, чтобы сыграть в неё, — пробормотал Кирк, не поднимая взгляда. — Надо же мне понять, чем там занимаются нижние палубы в своё свободное время.       — Они и на дежурстве этим занимаются, — улыбнулся Хан, устраиваясь поближе.       — Вот как? Что ж, придётся мне завести себе анонимный аккаунт и проверить, кто сколько времени здесь проводит. Хотя должен признаться: меня тоже немного затянуло, и я, вероятно, проявлю к ним снисходительность. Человек слаб по натуре, правда?       Кирк нажал на паузу и отложил планшет в сторону. Они посмотрели друг на друга. Капитан первым отвёл взгляд и вновь взял планшет в руки.       — Позволь предположить, — начал он. — Ты пришёл, чтобы сказать мне, что всему настал конец. Что я проведу в этой каюте все оставшиеся месяцы до окончания миссии. Что я снова всех подвёл. Всё так?       Хан вглядывался в черты капитана, в очередной раз удивляясь, когда это они стали такими родными.       — Вы недооцениваете свою команду, капитан, — улыбнулся он и сам взял у Кирка планшет. — Когда-то вы спасли их. Ну а теперь они спасли вас. Единственное, чего никто не может понять, это почему вы раньше не признались им в том, что с вами случилось. Они достойны знать правду.       Кирк поднял на него взгляд, и Хан не удержался и коснулся пальцами его подбородка.       — Я всё знаю, Джим, — тихо продолжил аугмент. — Всё. Я знаю, что с тобой случилось. И я знаю, что человека более храброго и более самоотверженного не сыскать. Ты боролся до конца, и ты выстоял. И пусть я не всегда разделяю твои идеалы, ты единственный, кто может зажечь луч света во тьме даже для таких, как я.       Кирк на мгновение закрыл глаза, и его тёмные ресницы коснулись щёк. Хан физически ощущал пламя эмоций, которым горит Джим, и это пламя наконец-то стало уступать место новым переживаниям: облегчению и умиротворённости. В следующую секунду губы аугмента прикоснулись к губам капитана, и Хан впервые ощутил дрожь в собственном теле. Все барьеры между ними рухнули.       Когда они оторвались друг от друга, взгляд Джима будто бы прояснился, хотя в нём всё ещё читались отголоски печали, что оставили прошлые события.       — Леонард дал тебе послушать запись моей истории?       — Да. Хотя, если честно, кое-что я понял ещё раньше. В конце концов, я читал твоё личное дело, да и твои кошмары… Ты знаешь, что ты разговариваешь во сне?       — Да, — кивнул Кирк, проводя рукой по лицу. — Гэри говорил мне об этом.       Видя, как Хан вопросительно поднял брови, Кирк пояснил:       — Гэри Митчелл. Ты ведь помнишь его. Мы дружили ещё с Академии. Тогда я жил вместе с ним, и он часто говорил мне, что шпиона бы из меня не вышло. Кстати, именно поэтому я не хотел спать с тобой. А не потому, что ты что-то там себе напридумывал по поводу сексуальной неудовлетворённости.       Аугмент хмыкнул, вспоминая их с Кирком размолвку несколько месяцев назад.       — Я ведь правда подумал тогда, что я был тебе противен.       Кирк широко улыбнулся и провёл рукой по волосам.       — Неужто ты не помнишь, как ты заявил мне, что ты же лучший во всём? Ты не соврал тогда.       Аугмент повторил движение Кирка, запуская пальцы в его волосы и привлекая к себе, но в жесте этом было больше нежности, чем страсти.       — Я по-прежнему не понимаю, почему ты не рассказал мне обо всём раньше.       Кирк вздохнул.       — Чего тут не понимать? У меня никогда не было настоящей семьи. Не было даже надежды, что у меня она будет. И когда в моей жизни появился ты, я поначалу злился и никак не мог этого принять, а потом… Потом… Страх потерять тебя пересилил всё рациональное.       Джим замолчал, и Хан не решался вставить ни слова.       — Я же обычный человек по сравнению с тобой. Долгое время я вообще думал, что ты рискнёшь избавиться от меня при первой возможности: в конце концов, останься ты один, вероятность того, что ты бы пережил разрыв нашей ментальной связи, гораздо выше, чем если бы один остался я. Мне не приходило в голову, что события между нами примут такой оборот, — он сделал жест рукой, как бы показывая на то ничтожное расстояние, что разделяло их. — Я был уверен, что ты начнёшь презирать меня, как только узнаешь, какой отпечаток оставили у меня внутри те события на Тарсусе.       Аугмент привлёк его к себе и молча обнял. Возражать Кирку было бессмысленно. Лучше просто дать ему возможность высказать всё, что он должен был ещё в самом начале их отношений.       — Я много работал с психотерапевтом. Мы разговаривали обо всём. О моей семье в первую очередь: об отношениях с Фрэнком, моим отчимом, и с матерью, которая вечно отсутствовала. Им обоим не было до меня никакого дела. Но я понял это лишь со временем. Тогда мне казалось, что если я просто буду хорошим сыном, учеником, студентом — ещё бог весть кем — я заслужу их любовь. Я всё время старался, но однажды понял, что это совершенно бессмысленно. Что бы я ни делал, я не был достаточно хорошим. Достаточно хорошим, чтобы Фрэнк бросил пить. Достаточно хорошим, чтобы мать осталась дома хотя бы на месяц. И только Сэм был со мной всегда. Он просто был рядом, и для этого не нужно было соблюсти кучу условий.       — До Тарсуса? — на всякий случай уточнил Хан.       — И на Тарсусе тоже. Хотя ему повезло. Он погиб быстро и не испытал многое из того, что испытали другие. Мы тогда попали под обстрел.       Кирк тяжело вздохнул. Они лежали в обнимку, подбородок Хана касался макушки капитана.       — Это пищевое расстройство… — осторожно начал аугмент, — ты можешь сам его контролировать?       Кирк усмехнулся. Его улыбки не было видно в темноте, но аугмент всё равно почувствовал её.       — Что, будешь теперь, как Леонард, взвешивать меня раз в неделю и измерять уровень в крови?       — Не думаю, что тебе это поможет, — улыбнулся в ответ Хан. — Скорее, лишь будет нагнетать обстановку. Я бы, наоборот, избавился от всех измерительных приборов хотя бы на месяц и посмотрел на результат.       — Да, к сожалению, Боунс больше полагается на приборы и анализы. Как и многие врачи, он не особенно любит принимать во внимание эмоциональные трудности своих подопечных. Но и его можно понять. На такой работе моментально выгоришь, если будешь сюсюкаться с каждым.       Они замолчали. Хан продолжал гладить лицо Кирка, проводя пальцами по линии шершавого подбородка, очерчивая контур уха и скул.       — Но твоё состояние поддаётся коррекции? Тебе можно как-то помочь если не навсегда, то хотя бы на время?       — Если бы я знал! — вздохнул капитан. — Аннабель, мой психотерапевт, была настроена по этому поводу положительно. Но в связи с тем, что я вынужден был держать своё состояние в тайне, боюсь, мой результат давно откатился до значений предыдущих лет. Да и смерть Гэри сыграла со мной злую шутку. Я не знаю, как теперь посмотреть Аннабель в глаза, не то, что попросить о помощи. Я чувствую, что не имею на это морального права. Кстати, она была уверена, что корень зла не в событиях на Тарсусе, а в моей семье и проблемах с самооценкой.       — Я читал о Тарсусе, — запнулся Хан, не зная, стоит ли копать эту тему глубже, — и знаю, что там случилось. Вообще я удивлён, что ты помнишь всё в таких подробностях.       — Почему же я не должен всё это помнить? — хмыкнул в ответ Кирк. — Вытесненные воспоминания — это чушь собачья. Кормушка для психотерапевтов-недоучек. Мне было десять, когда я попал на Тарсус, и я всё прекрасно помню. Да, пусть и не так отчётливо, как если бы это было вчера, но всё же достаточно подробно.       — Ты не обязан пересказывать мне всё то, что только недавно рассказал доктору, — перебил его Хан, всерьёз беспокоясь о душевном состоянии Джима.       — Но я хочу. Я хочу всё рассказать именно тебе. Как всё было на самом деле. Возможно, я даже вспомню ещё какие-то детали, о которых не знает Леонард.       — Ладно, — нехотя согласился Хан.       Джим улёгся на кровати на спину, закинув руки за голову, и, задумчиво глядя в потолок, продолжил:       — Всё начиналось очень прозаично. Меня и Сэма отправили в некое подобие сезонного спортивного лагеря для детей и подростков. Там должны были заниматься в том числе нашим академическим образованием, но я так и не успел прочувствовать всех прелестей казарменного режима, так как начался кризис. Всё вроде было вполне безобидно: у нас без конца сменялись инструкторы, потом мы оказались предоставлены сами себе, так как большая часть персонала просто перестала ходить на работу, потому что им перестали платить. Только потом мы с ребятами связали слухи о том, что фермерские хозяйства сталкиваются с какими-то трудностями, с тем, что происходит в нашем лагере. В какой-то момент нам стали подавать только консервированную еду. Исчезли все свежие фрукты и овощи: я сам видел, как дикие яблони, росшие у обочин дороги, стали хиреть. Яблоки на них ссыхались, а если ты их срывал, то твои ладони тут же покрывались противной белой пылью. Есть их было уже нельзя.       В какой-то момент игнорировать происходящее стало невозможно. Большая часть населения нашей небольшой — всего около восьми тысяч человек — колонии собралась у здания администрации, чтобы выслушать долгожданное объявление. Мы думали, что начнут выдавать пайки. Мы были готовы урезать наши ежедневные рационы вдвое, если не втрое, если бы знали, что это позволит нам дождаться помощи от флота.       Мы думали, у губернатора всё рассчитано.       Да, он всё посчитал. Он посчитал, сколько людей нужно убить, чтобы гарантированно выжила хотя бы часть колонии. Кодос посчитал, что четырёх тысяч жертв будет вполне достаточно, чтобы остальные четыре тысячи остались жить. Его логика в отборе достойных вполне соотносилась с той, которой руководствовались некоторые небезызвестные деятели двадцатого века… Стариков можно было не жалеть, ведь они всё равно представляют ненужный балласт для общества. Сюда же следовало отнести всех людей с ограниченными возможностями здоровья, а также просто тех, кто оказался в те дни в больнице по той или иной причине. Даже если у тебя просто случился приступ аппендицита, означало, что ты недостоин, а значит, подлежишь полной аннигиляции.       Вместе со стариками нужно было умертвить и всех детей старше года: считалось, что они потребляют уже достаточно много ресурсов. Детей вообще не нужно было жалеть: по логике Кодоса, ещё неизвестно, что из них вырастет. А если уж демографический вопрос встанет так остро, то «настрогать ещё оглоедов», по его мнению, не составит большого труда.       Ну и, конечно, в расход отправлялись все несогласные. Потом — те, кто, по мнению губернатора, представлял мало пользы для построения общества. Люди, временно оказавшиеся без работы, те, кто был занят более низкоквалифицированным трудом в сравнении с инженерами, врачами и программистами.       Но знаешь, почему я больше всего злюсь на Кодоса?       Не потому, что он решил сыграть во всея санитара человечества и определил, кому жить, а кому умирать. А как раз из-за того, что он выпустил злого джина из бутылки. Его расстрельный батальон… Я не знаю, каким образом они вообще получили разрешение на использование оружия, потому что в тех людях полностью отсутствовало гуманистическое начало. Когда им сказали, что можно стрелять по живым мишеням, они с упоением принялись это делать. Чтобы придать нашему обществу более-менее цивилизованный вид, потребовалось не одно тысячелетие. Зато расчеловечить, как оказалось, можно даже самого тихого ботаника всего за пару месяцев, стоит только внушить ему, что он избранный и дать ему в руки оружие.       Вот это меня очень пугает с тех пор. Под моим началом сейчас больше семисот человек. Я встречаюсь с ними в лифте, на планёрках и на официальных мероприятиях. Они все красиво укладывают волосы по утрам, носят элегантную униформу и говорят на нескольких языках. Играют на музыкальных инструментах, демонстрируют балетные па и при случае цитируют Канта. Но поскреби любого из них, и ты поймёшь, что на многих налёт цивилизации очень тонок. Кому я могу доверять? Кто не продаст своих родителей, брата или сестру за кусок хлеба, если озвереет от голода? Кто из них не будет стрелять по своим же, упорно повторяя фразу «у меня приказ»?       Ситуация с продуктами питания была просто катастрофической. Оставшиеся в живых, напуганные до смерти люди быстро доели все запасы, хотя и растягивали их, как могли. Ели корм для домашних животных. Ели собак и кошек, у кого они ещё оставались в живых. Кто-то начал срывать кожаные элементы с одежды и обуви и есть их варёными, как это делали люди во времена самых страшных катастроф в истории человечества. Ели траву, пытались есть испорченные плесенью фрукты и овощи, садовые цветы. Я слышал и о других, ещё более жутких случаях, но, видимо, высшие силы миловали меня, и лицезреть худшее мне не пришлось.       Те несколько месяцев, что я там был, проблема была не только в еде. Как только мы начали лазить по подвалам домов и заброшенным помещениям, начались болезни. Антисанитария сделала своё дело. Ты когда-нибудь видел детей, больных холерой? От неё не прививают уже не один десяток лет. Когда мы поняли, что это за дрянь, перезаражалась добрая половина нашего небольшого отряда. Нам повезло тогда, что у нас были хлорные таблетки, которыми мы обеззараживали воду. Правда, один из нашего лагеря погиб по неосторожности: он приготовил себе раствор не в тех пропорциях, а мы не уследили.       Проблема с медикаментами стояла особенно остро. Мы поняли, что Кодос уже достаточно давно подготавливал почву для реализации задуманного, и поэтому успел сделать приличные запасы на складах в главном поселении. Мы лазили туда по очереди на свой страх и риск, но так уж сложилось, что у меня это получалось лучше всего. Возможно, потому, что я был старшим. Возможно, потому, что после смерти Сэма мне уже нечего было бояться.       Мы на тот момент соорудили шалаш в лесу за поселением, так как прятаться в домах мы уже не могли. Не было сил видеть чужое жильё, в котором только недавно звучали голоса живых и счастливых людей. Да и эпидемиологическая ситуация в поселении не располагала. Большую часть людей расстреляли тогда в самом центре, но было много тех, кого добивали потом на улицах, в домах и больницах. Их трупы валялись там месяцами, и находиться там было просто невозможно.       Так или иначе, через полгода после катастрофы нас осталось десять человек, включая меня, Кевина Райли и Томаса Лейтона, с которыми ты успел познакомиться. Десять — из двадцати пяти ребят, часть из которых мы потеряли от голода и сопутствующих болезней. Одну маленькую девочку — Магду — заела стая голодных псов. Их выпустила охрана лагеря Кодоса. У меня в ушах до сих пор стоит эта картина перед глазами… Двоих убили выстрелами из фазера. Ещё один упал с крыши, когда убегал от преследования.       Ты знаешь, я же, можно сказать, заслужил в итоге то, что меня внесли в список «достойных». Я воровал еду для оставшихся в живых детей. На тот момент разжиться припасами можно было только в лагере Кодоса, и обычно у меня получалось улизнуть незамеченном, но тут… Один из охранников заметил меня. Я был уверен, что мне конец, но он позволил мне уйти. Затем я наведался в лагерь ещё и ещё раз и, когда совсем обнаглел, я напрямую спросил у него, почему он позволяет мне воровать еду. Он ответил, что я похож на его покойного сына. Тогда я снова задал вопрос, почему он стрелял по толпе в тот день. Почему позволил умереть своему собственному ребёнку. Ты знаешь, что он мне ответил? Правильно. «У меня приказ.»        Видимо, я совсем потерял здравый смысл после того случая, потому что начал являться туда за едой каждую ночь, и скрыть воровство в таком масштабе уже не получилось бы. Я снова приготовился к тому, что шайка Кодоса меня казнит или переломает мне ноги или просто пустит по кругу — список их развлечений с теми, кто не был в списке «правильных», не ограничивался выстрелом в голову. Но в ту ночь меня увидел сам их предводитель. Он удивился, что «мелкому ублюдку удавалось выходить сухим из воды столько месяцев». Я промолчал тогда: я-то лазил на склад всего пару недель, так что слова Кодоса могли означать только то, что его собственная охрана воровала его запасы провизии. Я молча посмотрел на него, он — на меня.       «Вот нахал,» — расхохотался он. — «Что ж, за такую наглость полагается вознаграждение. Я разрешаю тебе и дальше приходить сюда и брать то, что тебе нужно. Но это будет только одна порция. Одна, слышишь? Мы можем позволить себе кормить только лучших из лучших. Иначе мы выследим то место, откуда ты пришёл, и приготовим тебе на завтрак твоих друзей, ради которых ты так стараешься.»       Как ты понимаешь, это была черта, через которую я уже не мог переступить. Я стал брать продуктов строго на одного человека, чтобы потом распределять их между всеми нами. На тот момент нас оставалось уже лишь шестеро. Я, Кевин Райли, которому было всего четыре года и который не произнёс ни слова с тех пор, как увидел гибель своей семьи. Том Лейтон, которому было девять и который с мрачной угрюмостью делал в дневнике записи всего, что происходило с нами. Сёстры-близняшки Лиз и Энни, по два года каждой, за ними присматривала их двоюродная сестра Марин, которой — сейчас смешно сказать — было всего восемь. Никто из девочек в итоге не выжил. И всё же… Если бы не они все, то я бы давным-давно сдался. Но с ними я готов был бороться до самого конца. Пока оставалась хоть какая-то надежда, я бы пошёл ради них на всё.       Я иногда вспоминаю охрану Кодоса. Всех этих головорезов с фазерами. Пытаюсь представить, что они тоже когда-то были такими же детьми. Что они родились сначала красными голыми младенцами, абсолютно беззащитными и невинными. Потом они, как и все дети, научились беззубо улыбаться, гулить. Они плакали, когда мамы не было рядом, пускали слюни, когда у них резались зубы и просились на ручки. Учились ходить, говорить, держать ложку и ручку, решать уравнения и сидеть за рулём. Стрелять из фазера. В какой момент внутри каждого из них изменилось что-то, что они стали стрелять по людям? И откуда я могу знать, что во мне самом — во мне, который прошёл тот же путь от погремушки до боевого оружия — не поселился внутри этот зверь? Зверь, который ждёт команды убивать беспомощных и невинных?       В общем, мы вернулись на Землю, и сколько я потом ни считал, я никак не мог вспомнить, сколько месяцев мы пробыли в том аду. Нас подняли на борт «Атлантики» втроём: меня, Кевина и Тома. Из четырёх тысяч приговорённых выжило лишь трое детей. А теперь, как ты помнишь, Томаса уже нет в живых, а Кевин, как тебе известно, сейчас в медотсеке… К тому моменту, как нас эвакуировали и начали допрашивать в качестве свидетелей, мы уже порядочно оклемались. Кевин, самый хилый из нас, ещё не говорил, но уже мог передвигаться самостоятельно, что мы считали большим достижением. И вроде бы дела шли нормально, но… В какой-то момент всё изменилось.       Когда наш корабль, летевший с Тарсуса, достиг Земли, нас встретили как героев. Да, был суд, к которому нас уже порядочно откормили. Я до сих пор помню лицо Майи — нашего куратора — когда нам сказали, что дело о Тарсусе закрыто и можно праздновать победу жизни над смертью. Пир был огромным: Звёздный флот пытался загладить перед ними свою вину. Мы трое уже привыкли к нормальной жизни и могли принять участие в массовом мероприятии с угощением, не опасаясь при этом, что у кого-то из нас начнётся истерика от того, что мы сидим за столом в нормальной одежде как нормальные люди, а не как немытые обезьяны в пещере, пытаясь открыть единственную банку фасоли…       В общем, случилось нечто странное. Весь вечер я чувствовал себя не в своей тарелке. Вроде бы у нас действительно был повод для радости, потому что наконец-то всё действительно закончилось. Я даже попробовал то, чем так расстарался угостить нас шеф-повар. Я пытался улыбаться присутствующим чинам, хотя даже не видел их лиц и не представляю, о чём мы вообще могли с ними разговаривать… К концу вечера те намёки на приподнятое настроение, что у меня были, сошли на нет. Пиршество уже закончилось, но еды на столах всё ещё было слишком много. Многие гости оставили после себя огромное количество нетронутой — или едва тронутой — еды, которая, по разговорам обслуживающего персонала, шла на выброс. Килограммы превосходных овощей, фруктов, мяса и всего остального ждала утилизация в качестве бытовых отходов в мире, не ведающем, что такое голод, в то время как там, на Тарсусе, мы могли бы спасти десятки людей, имей мы хотя бы сотую часть от всего этого… И тех малышей… Их можно было бы спасти.       Много позже я узнал, что администрация Звёздного флота могла пойти на риск и начать эвакуировать население месяцами раньше. Но они не сделали этого, потому что боялись этой липкой белой заразы… Они боялись принести смертельный грибок на другие колонии, поэтому мы должны были ждать и умирать там от голода. А ещё потому, что флотское начальство было в ужасе от того, что их головы полетят, как только весь мир узнает, какую катастрофу они допустили.       Я понимаю, почему ты ненавидишь флот, и полностью разделяю твою ненависть. То, что они сделали… Этому нет оправдания. Но я решил, что только став частью системы, я смогу изменить её. Побег — это не выход. Нужно продолжать бороться несмотря ни на что. Без всяких «если». Без всяких условий. До самого конца.