Часть 1
28 августа 2016 г., 15:27
Бэтмен очень любил, когда мир погружался в темноту, всё вокруг становилось мрачным, холодным, наполненным дрожащим стылым воздухом, а Брюс Уэйн чувствовал себя чужим в такие моменты. Каждую ночь он ощущал себя заложником своего же разума. Как только на небо поднималась луна, ему сразу хотелось надеть маску, спрятать себя от света звёзд и остаться в этой недосказанности наедине с самим собой. Но он и его альтер-эго единое целое.
Они не могут быть отдельными друг от друга единицами, но, кажется, Брюс уплывает в какое-то утопическое состояние поделённой жизни на две своих личности. С ним определённо происходило что-то странное, и, когда он видел такой же, как ночь, янтарно-чёрный костюм днём, приходилось сжимать руки в кулаки и бежать сломя голову, лишь бы не натворить ещё больше глупостей.
Почему ему так хочется убежать от правды? На руках сотни литров крови, грязной, вонючей и липкой, в кошмарах он захлёбывается ею, ищет пути отступления, прощение, свободу, но не находит. Боится разочарования людей? Но люди не знают, кто скрывается под маской Тёмного Рыцаря Готэма. От этого прозвища самого же себя хочется криво усмехнуться. Откуда же столько пафоса в трёх простых словах. Неужели он сам это придумал? Или какой-то псих вроде Джокера подарил ему это имя? Всадник Апокалипсиса, точно.
Безумный в своём желании ответить по заслугам сильным мира сего, пользующимся своим положением и мучающим простых людей. Готэм — рассадник заразы, проказы и сорняков, но Брюс не фермер.
А вот Бэтмен…
Но между ними с каждым днём, часом, минутой, стирается выведенная твёрдой рукой Брюса, нарисованная мелом разделительная черта. Они единое целое, но живут разными жизнями, и это «житие» на несколько фронтов насилует разум именно Брюса, ведь Бэтмен, снимая маску, больше не Бэтмен. И поэтому, ложась спать, человек без маски, но с сердцем мстителя опускался в пучину людских страхов, криков, боли, отчаянного безграничного бессилия и не мог получать удовольствие ото сна, а поэтому всё время чувствовал себя разбитым.
Засыпая, он видел мерцающие глаза сотен людей, шепчущие губы, тянущиеся к нему ледяные прогнившие руки, ощущал прохладные прикосновения своей влажной от пота кожей, дышал через раз и никак не мог дотянуться до маски. Брюс одинок не только во сне, где остаётся без своего другого и несомненно важного для Готэма «я», но и в реальности. Где, кроме Альфреда, работы и миллионов зелёных бумажек на банковских счетах, у него ничего нет. И это было бы страшно, но уже нет. Смиряешься, через силу дышишь даже в кромешной, непроходимой и вязкой тьме, двигаешься, пролезаешь сквозь буреломы, литые железом заборы, каменные наслоения.
Брюс всегда думал, зачем ему второй человек в собственной голове, но, оказывается, то, чего не мог сделать именно он, мог сделать тот, для кого грязные методы и секс в горящем здании под крики умирающих людей не противно и горько. Видимо, даже таких людей охватывает бесконтрольное желание превосходить над всем живым, и Брюс не оказался исключением. Бэтмен мог делать всё, что пожелает, в тёмное время суток, а Брюсу доставался лишь день, когда все взгляды устремлены точно в цель.
Но в один из дней в жизнь его пришёл Супермен, а за ним и Кларк Кент. Из-за этого яркого пятна в его серой и не двигающейся от смены положения солнца и луны на небе туманности и сумраке вдруг что-то едва-едва задрожало. Будто кто-то повёл его к свету, но когда Кларк умер, Брюсу вдруг резко перестало казаться, а начало в самом деле происходить: он действительно умирал вслед за своей надеждой с красным плащом, но и погружался в смутную бушующую реку безвыходности, потому что кошмары… начали одолевать его с искусством истинного маньяка не только во сне, но и в жизни.
Весь мир покрывался нарывами, плотоядными ранами, гнил изнутри, вонял, словно помойка в переулке, где умерли родители, и это злило. Там, откуда должен идти свет, чистое и непорочное в самой глубине души, злило и выводило из себя. Но пришла мысль, что можно не отделяться от своего второго «я». Можно попытаться найти плюсы и выплеснуть то, что копится в нём, через Бэтмена.
Это уже нестрашно. Нестрашно очутиться по ту сторону и забыть, где Бэтмен, а где Брюс, потому что не для кого делить две разные по содержанию жизни.
Они же единое целое, но почему он всё ещё пытается их делить, надеясь на благоприятный исход для обоих? Потому что у Бэтмена не бывает снов, а у Брюса их хоть отбавляй.
Ночь за ночью к нему приходили мёртвые души, и чем больше он уставал, тем изощрённей во снах становились враги, измывающиеся над заложниками, где оказывался и он не в самом лучшем положении для Бэтмена, но таком необходимом для Брюса, потому что он, кажется, против воли чувствовал желание сдохнуть. Единственное отличие от предыдущих снов: теперь он был в маске.
Его главный страх потерять чужое-родное лицо летучей мыши, открыть правду миру, сознаться в делах своих вызывал всё время сонный паралич. Он думал, что это реальность, пытался биться, но они: маньяки, психи, убийцы, наркоманы и все-все, кого он когда-то клеймил, кому он когда-то сменил рубашку на смирительную, — душили его своими криками, стонами, вздохами, а Брюс был слишком слаб, чтобы сопротивляться им во снах. Руки его и ноги немели, а в голове разверзалась дыра размером с целый город, будто чёрная область пространства-времени поглощает всё вокруг, затягивает в себя хорошее, оставляя иссушенного страхами человека. И когда он просыпался от боли в сердце, в голове, во всём теле, ему хотелось сдавить ладонями виски, размазать свои мозги по стене, взвыть в голос и исчезнуть, стереться во мраке.
Но ничего из желаемого не делалось. После он успокаивался, вновь ложился в кровать и ждал рассвета, чтобы снова встать и заняться жизнью Брюса Уэйна.
И потом, когда уже отчаявшись, когда по всей жизни промчался табор ужасающих последствий, скомканной боли, без единого желания радоваться солнцу, снова появился он. Супермен. Живой, невредимый, восставший из мёртвых.
Сам Ад вернул его обратно на Землю? Вернул его обратно Брюсу? Ведь он помнит зияющую внутри его сильного тела дыру, будто раскрытую пасть Думсдея.
Ужасное воспоминание преследовало его ещё несколько месяцев после похорон, мучило в кошмарах, и даже после возвращения Кларка не всё вернулось к обратному, к тому, что было до него. Брюс думал, что лучше бы ему снился Супермен, пытающий его на цепях, чем безжизненно бледное лицо и дыра в груди.
Но недавно всё изменилось, и Брюс задался вопросом: одиночество сыграло с ним злую шутку, или это судьба такая — быть неделимым с тем, от кого хочется убежать?
***
Брюс сидел в тайном святилище Лиги в Хэппи Харборе и наблюдал за тем, как Артур и Хэл спорят, пытаясь подначить и Барри. Он почти не слушал то, о чём они переговаривались, но изредка дёргал уголком губ, когда Барри начинал пороть какую-то чепуху в своём духе, стараясь защититься от нападок двух неугомонных парней. Когда ещё ничего этого не было и рядом не было неожиданно ставших важными людей, Брюс думал, что ничто не сможет повлиять на его душевное состояние, похожее на высохшую без воды равнину, и, как он ни искал равновесия и спокойствия сейчас, всё равно было плохо, хоть и терпимо, потому что заботы занимали почти всё его свободное время. Когда он в очередной раз лишь бы не спать поднялся со своего места и исчез тенью в коридоре, пробрался в свою мастерскую и уселся напротив брони, что-то произошло. Оно навсегда изменило его мир и восприятие в целом, сплетая его и Кларка гордиевым узлом. Он услышал шорох у себя за спиной и затылком почувствовал взгляд, прожигающий через одежду, кожу и плоть. Словно вернулся назад, словно не было ни смерти, ни потери, ни боли, ни воспоминаний о поцелуях и длинных ночах, пропитанных сексом, потом и похотью. Словно это всё не приснилось ему, а наяву было. Дико, но даже затылком он чувствовал, что Кларк Кент из снов смотрел так же, как сейчас смотрит настоящий. — А тебе здесь что? — холодно спросил он, не оборачиваясь. — Мы давно не виделись, — пространно ответил Кларк и, всё так же будучи за его спиной, присел на стул, открывая книгу, принесённую с собой. — Ты будешь читать? Здесь? — непонимающе уточнил Брюс, слыша шелест страниц. — Буду, — коротко заверил его Кларк и вздохнул. Он не мог сказать Брюсу, что хочет побыть с ним наедине, просто потому что видел его упадническое состояние и замечал, как он всё сильнее погружается в затянувшуюся уже апатию, в кромешную тьму своих мыслей. И не стоит врать, но к Брюсу сюда и где бы он ни был тянуло словно связавшей их в одно нитью. Это было чем-то, куда и самому влазить не хотелось, полагая, что это кончится если не плохо, то очередным скандалом, но почему-то Кларку казалось, что такая своеобразная странная помощь заставить напарника верить в то, что он не один, не наткнётся на непробиваемую стену самоуверенности Брюса, который даже без маски Бэтмена вёл себя потрясающе надменно. — Ну, сиди, — Брюс нехотя пожал плечами и вцепился пальцами в одну из своих наработок, начиная искать себе занятие, лишь бы не чувствовать затылком тяжёлый, любопытный и… жаркий взгляд. Его не смутило произошедшее, просто было слегка волнительно ощущать себя не одного в своём пространстве. Прошло часа полтора в тишине, лёгкой возне и шуршании страниц, прежде чем Брюс почувствовал, как тело слабеет и предаёт его, отправляя в очередной кошмар. Он провалился в пустоту, схватившую его и обнявшую крепко, и на короткий миг задохнулся воздухом, легонько вздрагивая. Кларк, всё сидевший позади него, пытающийся читать и не отвлекаться на волнующую что-то внутри груди работу Брюса как техника, поднял голову и с какой-то детской, но ненужной радостью отметил, что Брюс сдался. Он осторожно и бесшумно поднялся со стула и, подойдя поближе, посмотрел на него сверху вниз. Брюс полулежал, прижав щёку к изгибу локтя. Глубокая морщинка разрезала лоб, а обычно идеально уложенные волосы, поседевшие у висков, слегка растрепались. Подняв руку и коснувшись чужого тёплого плеча, Кларк отметил про себя, что человек этот невероятно силён. Красив, умён и смел, но всё происходящее забирает терпение и погружает разум в отчаяние. Он ещё недавно был самым опасным человеком на Земле из-за своих способностей мыслить наперёд, предугадывать события, шпионить и раскрывать чужие секреты, а теперь Бэтмен и вместе с ним Брюс стали похожи на тень себя прежних. Где та хвалёная сила воли? Где чувство собственного превосходства? Во сне он сдаётся, в жизни ещё борется, пытается выглядеть так, как и раньше. Что же сломалось в нём? Пока Брюс спал, Кларк не отходил от него ни на шаг, изучая каждую морщинку взрезавшую его идеальное в плане симметрии, но суровое лицо. Массивный подбородок, жёсткая щетина, покрывшая кожу, ресницы и губы. Мягкие, тонкие, сухие сейчас. Ему до безумия сильно хотелось увидеть карие глубокие глаза, полные эмоций. Брюс же всегда прячет свои чувства, страхи и мысли. И его глаза всегда безразличны, словно воронка с чёрной бесконечной и пульсирующей дырой внутри. Так просто захотеть и так сложно исполнить. Брюс сросся с Бэтменом и уже не знал, когда живёт он, а когда живёт другой. Они словно клоуны на арене, один в маске Тёмного Рыцаря и защитника, а второй в маске отчуждённости и арктического холода, но Кларк против здравого смысла хотел, чтобы на лице, вылитом словно из воска, а главное, в глазах мелькнуло что-то похожее на жизнь, счастье, радость, неважно, кем подаренное, просто… так было нужно. Мечты мечтами, но явь оставалась всё такой же непроницаемой для света. Всё кончается рано или поздно, и этот день вновь сменится другим днём, и у него уже не будет шанса застать Брюса сонным, не прячущим себя под маской, но Кларку казалось, что он прикоснётся к этому словно вор. Без позволения залезть в душу, а так нельзя. Брюс не такой, как другие, с ним нужно иначе. Чуть мягче, осторожнее, но не менее настойчиво. Чтобы понял наконец, что он и правда не один в этом мире, что есть люди, которые, даже изначально зная о плохом исходе, пытаются быть рядом, терпеть, угадывать и помогать. И Кларк считал себя таким, только он думал, что это лишь временное, пройдёт так же быстро, как и началось. Когда бумаги взметнулись со стола, было уже девять часов утра. Брюс с ужасом распахнул глаза и резко выпрямился на стуле, чувствуя адскую боль в шее и пояснице. Взгляд его забегал по развивающимся в мастерской белым листам с расчётами, и он потёр лицо ладонями. Впервые за долгое время он выспался.***
В очередной раз миссия оказалась самоубийственной для простого человека. Для человека с бьющимся в груди сердцем, вечно желающим мести другим не только за свою боль, обиды и страдания. В очередной раз броню было невозможно оторвать от тела, потому что она прилипла к кровавым подсохшим ранам. С трудом, со сжатыми зубами Брюс пытался стянуть с себя костюм, разобрать его по частям, но получалось плохо. Уже отчаявшись разобраться с этой проблемой, он повернулся к открытой двери и увидел стоящего на пороге Кларка. Они встретились взглядами — пустая безразличная чернь и голубая переполненная лагуна. По телу Брюса промчался табун мурашек, и он зашипел от боли, когда резко дёрнул рукой в попытках отмахнуться от незваного гостя, от которого не только мурашки, но и кровь сначала стыла в жилах, а потом текла словно раскалённая лава, заставляя сердце стучать быстрее и быстрее, грозя выбить грудную клетку. Кларк, и без того знавший о том, что ему плохо, ещё издалека слыша учащённый ритм сердца и тяжёлое дыхание, подошёл ближе, так близко, как вообще было возможно в ситуации с наполовину Бэтменом-Брюсом, разлагающимся под гнётом собственных, давно испорченных мыслей. — Нужна помощь? — спросил он, приподнимая левую бровь. — Помощь понадобится тебе, если ты сейчас не выйдешь отсюда, — безэмоционально заметил Брюс, сверля его взглядом, желая прогнать и не давать видеть свою слабость. — Тебе требуется помощь, — уже не спрашивая, а утверждая заявил Кларк и шагнул ещё ближе, касаясь ладонью его плеча, сам вздрагивая от того, насколько близко они оказались друг к другу, что можно было почувствовать запах пота, крови и гари, и он незамедлительно втянул в себя этот опьяняющий, дурманящий разум аромат тела Брюса, смешанный с болью и страхом. — Я помогу. Брюс впервые не знал, что ответить. Перед этой фигурой в совершенном костюме, перед лицом внеземного существа с силами Богов, с глазами самого ангела и нежными, гладкими, но до ужаса сильными руками он тушевался, хоть и не мог признаться себе и уж тем более кому-то ещё. Затаив в груди вдох, он отвернулся и встал спиной к Кларку, давая разрешение заняться бронёй, прекрасно понимая, что в одиночку ему не справиться, а если он и справится, то причинит себе много больше боли, чем уже было. И не так пугал взгляд со спины внутрь тела. Можно было потерпеть, переждать минуту вынужденной близости, не думая о том, как хороши были бы эти руки на бёдрах, на запястьях, у самой шеи, сдавливая её, прижимая к чему-то, приподнимая над полом. Да, определённо, они хорошо бы смотрелись на его ущербной коже. Беззвучная усмешка сорвалась с губ Брюса, пока он ждал, когда же его коснутся. Кларк осторожно провёл ладонью от его запястья до лопаток, поражаясь развороту плеч, и, прихватив твёрдый панцирь за скобы, сделанные специально для плаща, разломил его на две половины с тихим хрустом, давая Брюсу выбраться из клетки собственного страха. Остаться без брони, реальной или напускной, словно блокирующей все чувства, играющие на лице у обычных людей, было для него ужасным. Странным. Дурно пахнущим. Кларк не отодвинулся, кажется, наоборот придвинулся и спрятал в себе вздох облегчения. Руки у Кларка и правда были нежными, тёплыми, будто преданными. Необычное слово в голове заставило Брюса улыбнуться половиной рта, и он выпятил лопатки, вытягивая руки вперёд себя, прикрывая глаза, мысленно считая до десяти, плавая в какой-то экзотической субстанции из «давай ещё» и «отъебись», стараясь не думать, что для такого парня, как Супермен, его броня — просто игрушка. Кларк потянул за разорванные края брони и, невесомо касаясь пальцами испещрённой старыми и новыми шрамами кожи, высвободил торс Брюса из западни костюма. Он всё ещё стоял, вдыхая запах пота, грязи, чего-то терпкого и стойкого, может, духов, тянущих орехами, и щурил глаза, оглядывая обрубленные части крыльев, оставшихся после падения с неба. По ним хотелось провести ладонями, скользнуть по талии и перехватить под животом, прижимая к себе. Близко, горячо и опасно. Рядом с этим человеком вообще невозможно было думать логично, получалось как-то сумбурно и быстро. Взгляд зацепился за новую рану, будто прожжённую на некогда гладкой коже, и он неслышно вздохнул, прослеживая взъерошенные потные волосы на его тёмной с проседью макушке. Вот такой был Брюс. Жалкий, изуродованный, может быть… кому-то и мерзкий даже, но он был стойким, терпеливым и ни капли не выглядел нуждающимся в защите и жалости. Даже сейчас находясь с ним, с криптонцем, с существом из другого мира, он выглядел куда массивнее. Просто внутри него было что-то негнущееся, неломающееся, и пусть воля слабела, он всё равно не позволял себе быть заживо похороненным. Кларку потребовалось несколько секунд на то, чтобы понять, что он беспардонно разглядывает чужое тело, размеренно дышит, наслаждаясь и чувствуя желание расцеловать все узоры на коже, и неспешно поглаживает пальцами бока несвойственно замершего под его касаниями Брюса. — Что. Ты. Делаешь? — с паузами и интонацией «я тебе горло вскрою» разорвал звенящую тишину Брюс и повернулся к нему, позволяя смотреть не только на спину, но и на исполосованную и обожжённую грудь. — Я… — Кларк не нашёлся с ответом, чувствуя лишь холод в руках, когда тепло чужого тела исчезло из поля его осязания, и запоздало подумал о том, что лучше бы он вообще не лез к нему и не искал способы понять, что за тяга поселилась под сердцем, занимая место, подаренное и отведённое когда-то для Лоис. — Я просто помог тебе, — объяснился он, и их взгляды встретились. — А-а-а, — поджал губы Брюс и, развернувшись к кушетке, подкатил маленькую станцию скорой помощи к ней, отгоняя мысли о том, что прикосновения не были гадкими, скорее… ожидаемыми и нужными. — Иди отсюда, нечего тебе тут делать, — сказал он с ноткой пренебрежения в голосе, то ли выгоняя, то ли приказывая свалить уже наконец, и наполнил шприц обезболивающим, чувствуя, как тонкой струйкой кровь стекает по животу из особенно сильно саднящей и вырезанной на плоти раны и прячется под штанами брони, заставляя чувствовать себя отвратительно испачканным. Кларк исчез так быстро, как мог только он да, пожалуй, Барри. Приоткрытая шторка, отделяющая кабинет от угла оказания медпомощи, встрепенулась, и Брюс вздохнул, готовя себе кривую по телу иголку да нитки. Когда со всем было покончено, уставший и не чувствовавший ног Брюс с головой, гудящей от мыслей, что их с Кларком связывает и зачем оно так колется внутри болью и постыдным желанием обладать, поднялся на верхние этажи святилища и, остановившись в гостиной, присел на диван, устало откидывая голову на спинку. Глаза его тут же заволокло туманом, в голове поселился словно вентилятор, вымывающий всё дурное, оставляя лишь мысль о том, что с этим всем нужно разобраться и поскорее, и расслабился, предаваясь отдыху лишь телом. Раздалось едва слышное шуршание, дверь закрылась, и всё погрузилось в тишину. Брюс мерно дышал, лёжа с закрытыми глазами, и вдыхал в себя тончайший аромат духов уже сменившего костюм на гражданскую одежду Кларка Кента, ломавшего психику напрочь. Уснуть Брюс смог только тогда, когда шелест книги раздался слишком близко к нему, а диван просел под весом идеального во всём человека.***
Сидя в темноте спальни, разглядывая изуродованное чужими руками тело, не прикрытое сейчас одеждой и белоснежными простынями, Кларк думал, что всё-таки он ворует. Не смог удержать себя от соблазна проникнуть под покровом ночи в этот высокотехнологичный дом, найти спальню хозяина и сесть в углу. Это всё казалось ему глупой попыткой достучаться до Брюса, а может, понять, что же с ним или с ними происходит, но он не устоял, как бы ни пытался себя уговаривать. Предыдущие две недели он просто нависал над домом, смотрел через панорамные окна на силуэт, лежащий в кровати, а сегодня сделал шаг. Наверное, этих шагов будет ещё бессчётное множество, но так необходимо было сделать хотя бы один, важный и нужный. Ведь слишком сладка эта пытка быть рядом, дышать воздухом одного пространства, считать одни и те же секунды. Спокойно и тихо, концентрация только на Брюсе, на его размеренном, изредка срывающемся на жадные глотки дыхании, сжимающихся пальцах на простынях, подёргивании губ. Деталь за деталью Кларк запоминал и откладывал в памяти. Проснётся, не факт, что он останется жив, а не проснётся, можно будет повторить забег и вновь насытиться этим зрелищем. Статный, гордый, высокомерный и чрезмерно холодный, один такой с сединой на висках и прожитыми больными годами в глазах. Кларк наконец понял, что не пустота в них, а сожаление. И это отозвалось внутри него искренней болью, словно он перенял часть чего-то нехорошего у самого Брюса. А возможно, у Бэтмена, ведь даже он не знал, к кому из них его тянет больше. Совершенно точно они похожи, но Брюс… сдержанный, отстранённый, а Бэтмен импульсивный, порывистый, действовал сам по себе, стремясь откреститься от следования своду правил и указаний. Кто манит? К кому хочется? Двоих ли? Скользя взглядом по изгибу мощных бёдер, любуясь этим открытым и беззащитным сейчас человеком, Кларк чувствовал, как против воли начинает возбуждаться. Он никогда ещё не смотрел на мужчин вот так, но с Брюсом никогда нельзя было быть уверенным в чём-то, как оказалось, даже в собственной ориентации. Он сло́жен не хуже, чем Бог, мускулистый, крупный, сильный… Соблазнительный в своей беспомощности перед высшим существом. И тем не менее его сила в каждой мышце, когда он водит руками, словно пианист, видна невооружённым взглядом. Кажется, Кларк изучил Брюса Уэйна вдоль и поперёк. До каждого скрипа, шороха, взгляда, взмаха рукой, до самого чёткого тяжёлого шага, стука сердца в груди, выдоха и вдоха, быстрого, рваного, испуганного и смелого. Ритм биения его сердца увеличился словно при обороте ключа в замке зажигания, и Кент подался вперёд, упираясь ладонями в бёдра, ожидая момента пробуждения. Брюс завозился, застонал сквозь сжатые зубы, а затем резко вскинулся и, задыхаясь, схватил со стола бутылку с водой. Дрожащими руками он открутил крышку и сделал несколько небольших глотков, чувствуя, как капельки прохлады скользят по волоскам на груди. Всё ещё судорожно дыша, будто втягивая в себя не воздух, а озон, несколько раз усиленно моргнул. Он до сих пор видел заплывшие глаза какого-то нарисованного будто гуашью чудовища, слезшего с сюрреалистичной картинки в музее, и был более, чем напуган. Слишком часто его широкая грудь вздымалась и глубоко опадала, и Кларк, сидящий в темноте комнаты, в самом углу, затаил дыхание, не смея выдать себя, но втайне зная, что его присутствие не останется незамеченным. Продолжая находиться в цепких лапах кошмара, Брюс утёр ладонью липкий холодный пот со лба и рухнул обратно на подушки, уставляясь пустым взглядом в потолок. Он умел скрываться, но вот из Супермена шпион был тот ещё. — Позволь узнать, — голос его звучал хрипло и как-то устало, — что ты забыл в моей спальне в четыре часа ночи? — короткий взгляд на часы, и Брюс ещё раз убедился в том, что именно в это время ему сложнее всего контролировать взбесившееся сознание. — Не отрицай, что я тебе не мешаю, — заметил Кларк, беря себя под контроль, отгоняя несвоевременное возбуждение, не позволяя волнению прокрасться в голос и хоть на секунду дать понять, как это всё нужно ему. — Ты влез в моё личное пространство, конечно же, ты мешаешь мне, — хмыкнул Брюс и завёл руки за голову, смотря в тёмный угол, где сидел Кларк. Его напряжённая фигура выглядела сейчас памятником. Ровный, без огрех силуэт, вылепленный умелыми руками. Совершенный. Идеальный. — Не стоит этого делать, ты не знаешь, с чем связываешься, — предугадывая возмущение, предостерегающе произнёс он, слегка щуря глаза, не сомневаясь, что его видят и тем более слышат, как сорвано он дышит и как неистово сильно стучит в груди. — Это просто… помощь, — оправдался Кларк и потёр похолодевшие ладони, замечая в Брюсе то, что замечать было нельзя: взгляд, заинтересованный, пробирающийся под кожу, ощупывающий, томительный. — Просто так помогают нищим, а у меня всё есть, — высказал своё мнение по этому поводу Брюс, даже не скрывая раздражения в голосе. Кларк не нашёлся с ответом и, застряв взглядом на его губах, помотал головой. Можно было не скрывать, что он уже впутался и ввязался в дело, не имеющее хорошего конца, но надежда оставляет слабых, а он слабым быть не мог. Зная, что получит всё что захочет, он остался сидеть, где сидел. Брюс не высказывал больше ничего, просто отвернулся и накрылся простынёй с головой, решая, что пусть сидит, если ему так нравится, главное, чтобы в постель не лез в обуви. И после этого акта непослушания и нежелания подчиняться язвительности Брюса Кларк каждую ночь приходил в эту спальню и сидел в тени, не давая мучиться кошмарами. Под утро он исчезал и не надоедал своей персоной, принимая как блажь тот факт, что его не выгнали тогда и не выгоняют теперь, думая, что ещё один шаг пробил брешь в сознании человека, живущего пополам. Одиночество губит, думал Кларк, всякий раз открывая широкую дверь с улицы, впуская в теплоту комнаты прохладный ветер, стрёкот сверчков и шум воды. Чем больше дней проходило, тем ближе он подбирался. Смотрел откуда-то свысока на расслабленное тело, на жёсткое выражение лица, на приоткрытые губы и подёргивающиеся пальцы на руках. Демоны всегда в нём, они всегда в его умной голове, проедают от корки до корки, мучают. И со счётом дней Кларк всё больше убеждался, что шагнул в святая святых, получая негласное разрешение делать что угодно, только не трогать. Изредка они говорили о прошлом, настоящем и будущем, делились какими-то ненужными мечтами, надеждами, рассказывали о таявших, словно снег по весне, чувствах, вызванных происходящим вокруг, иногда касались друг друга. По темноте, в тишине, лишь с дыханием на двоих. Похоть успешно душилась, оставляя лишь странную дружбу да желание перейти границы, возложенные между ними невозможностью Брюса понять, какое из его «я» важнее и прочнее укоренилось в его разуме. Шли дни и ночи, задания проходили в обычном режиме, маньяки всё ещё лезли из своих нор, психи находили их слабые места, но неизменно Кларк приходил в спальню Брюса, а Брюс не спрашивал ни о чём, да только всё сложнее было молчать. Зачем? Почему? Но отрицать очевидного спокойствия рядом с криптонцем не приходилось. Как и того, что всё больше и больше ему хотелось коснуться его кожи в ответ, сделать своим и принудить к близости. Подмять под себя, насладиться вкусом и почувствовать себя достойным такого человека рядом. Со временем Брюс начал лучше спать, перестал срываться, хотеть избавиться от второго «я» и практически покончил с мыслями о том, что было дозволено Бэтмену, но запрещено Брюсу.***
В таком режиме прошло несколько месяцев. Мысли плутали возле «мы будто женатики» и «с этим пора кончать», и Брюс был готов к решению некоторых вопросов. Зима стелила тонкий ковёр снега за окнами, изрисованными узором, а Брюс стоял у камина, держа в руках бокал с водкой, и смотрел на читающего очередную книжку Кларка. Манящего своей внутренней страстью, брошенными втихую, будто незаметно жаркими взглядами и ночью, и днём, и они будто обволакивали его тёмным облаком, заставляя давиться собственным желанием. От этого уже сложнее было избавляться вручную, и, как бы Брюс ни хотел сказать, что он сильнее наваждения, это было бы ложью. Неожиданно для себя он понял, что ещё тогда, в тех прежних кошмарах с Суперменом в главной роли, он подсознательно желал победы над собой, ведь уже тогда чувствовал нерушимую тягу, несмотря на желание убить. Люди боятся того, чего не понимают, но теперь Брюс понял. Осталось только решить, надо или нет. Мысль застала его врасплох, и он усмехнулся, наконец решаясь задать мучавший его вопрос. — Зачем ты это делаешь? Тягучий баритон вскрыл воздух, прокатываясь по комнате, а Кларк, слышавший биение сердца Брюса в любой точке мира, уловил увеличенное сердцебиение ещё до того, как вопрос сорвался с его губ. Он поднял взгляд от книги и облизал пересохшие губы, скользя по ним кончиком языка. — Не будь глупцом, ты можешь просчитать любой вариант развития событий и уж тем более угадать, как, почему и что мной руководит, — скептично заметил он, ехидно дёргая уголком рта, и, отложив книгу на рядом стоящий столик из слоновой кости, раздвинул колени, устраиваясь в кресле с удобством паука, поймавшего мушку в свои сети. — Ты же лучший в своём деле, вот и догадайся. Брюс повёл плечом и, крепче сжимая бокал, сделал несколько шагов к нему, отчётливо понимая, что он уже настолько сильно привык к этому сверхсуществу в углу своей спальни, что хотел бы сменить кое-что в их отношениях. Это, честно говоря, и отношениями назвать нельзя, что-то из разряда «недо». Его расстёгнутая на пару пуговок рубашка давала любопытному и проницательному взгляду Кларка заметить, как быстро стучит пульс на его шее, как он сглатывает набравшуюся во рту слюну. Эта слабость отозвалась дрожью в ногах. Он тоже заболел? Заболел забирающей последние крохи разума страстью достучаться, проникнуться и подчинить подчинившись? Они сверлили друг друга взглядами, ища подвох, смотрели внутрь, Брюс, конечно, не мог смотреть насквозь, но определённо попадал в нужные точки, всякий раз выискивая ложь. Только ни взгляд Кларка, ни его поза не лгали ему, и, как бы он ни пытался найти хоть намёк, не получалось. Чистый, с неба спустился, разбил существование Земли своим совершенством. Брюс подошёл ещё ближе и сделал глоток водки, смотря теперь не ощупывающим взглядом, а каким-то хищным, проверяющим и властным. Как это всё укладывалось в оживших вдруг карих глазах? Кларк задавил в себе желание спросить и подался корпусом вперёд, втягивая аромат Брюса, страсти, бившейся в теле, и желания быть ближе каждую минуту их времени, проведённого вместе. У него на губах мог бы таять любой, но растаял Кларк. Удивительно, как жизнь вертит людьми. — Ты слишком долго ночевал в моём кресле и заслужил сон в моей постели, — хрипловатым, но уверенным тоном произнёс Брюс и, подойдя вплотную к креслу, нагнулся, упираясь лбом в его лоб, выдыхая ему в губы стойкий аромат алкоголя, отчего у Кларка по обнажённым рукам пробежались мурашки, а пах пробило острой судорогой. — Что думаешь? Кларк успел лишь рвано выдохнуть, и в тот момент, когда слова уже оформились на языке, его губы смяли жёстким доминирующим поцелуем, сведшим с ума и бросившим не то что в небо, а за пределы атмосферы. Думая, что это нихрена не плохой исход, он потянулся сам, хватаясь за талию Брюса, углубляя поцелуй, и застонал, прикрывая глаза. Брюс заставил его подняться с кресла и с силой дёрнул за рубашку на себя, разрывая петли и отрывая пуговицы, вслушиваясь, как они со стуком опадают на пол. Борьба с одеждой заняла не слишком много времени, но оставила следы синяков на бледной коже бёдер Брюса, укусы на шее, засосы на груди и животе и расцарапанную спину. Кларк вылизывал каждый изгиб его тела так, что ему не приходилось чувствовать себя кем-то другим, думать о кошмарах, смотреть в темноту и ощущать пустоту внутри. Он слизывал капельки пота с висков, втягивал в себя шумно запах его души, ещё не сгнившей до конца, будто сквозь тугую плоть тела, касался ладонями бёдер, искал большего контакта с кожей, и каждый шрам был обласкан так, что нестерпимо было бороться с возбуждением. Здесь не было слов любви, боже, какое поганое слово, здесь было то, что необходимо им обоим: отдаться, насытиться, подчиниться чужой и собственной воле, забывая о тех, кем они были для мира, оставаясь только теми, кем они были друг другу. Губы Кларка припухшие и красные, словно ворота в рай, думал Брюс, смотря за тем, как его низ живота покрывают животными и быстрыми поцелуями, слегка кусачими, подавляющими, но не больными и гадкими, без единого намёка на шанс не выбраться, если перехочется. Хотя куда там? Разве от этого спринтера убежишь? Его гладкие сильные ладони, массивные плечи, изгиб спины и контур по-блядски отставленной задницы ломали в Брюсе все страхи потерять самого себя в чужих «я», в самом большом и страшном «я», сделавшем его самим собой. Мстить, помогать, уничтожать — хорошо, но быть собой — лучше. И когда его член изучали жадно, будто жезл чудес, он едва сдерживал стоны и желание протолкнуться глубже, чтобы в самое горло, чтобы задохнулся. Но, почувствовав приближающийся оргазм, Брюс задрожал и, резко потянув Кларка на себя, разложил его на кровати, давая и себе вдоволь насытиться касаниями. Шипяще-рычащие звуки срывались с его губ, когда он обхватывал губами соски, втягивал их в рот и сжимал зубами, слыша и видя, как и Кларк скидывает с себя всё чужое. Они цеплялись друг за друга, как дорвавшиеся до еды и воды, скитающиеся по пустыне путники, ласкали тела ни с чем несравнимыми ласками и вжимались, пытаясь пролезть внутрь. До боли, до крови на губах целовались, кусались, и это мало походило на секс, скорее, на обезумевшую страсть выпущенных на волю демонов и их желаний. И с каждым толчком внутрь Кларка, со сжатием мышц на члене Брюс понимал, что не хочет делиться этим с кем-то ещё, ведь то, что ему досталось сейчас, стоит куда дороже, чем альтер-эго и его желание забирать ночи. Брюс смотрел на Кларка, видел в подрагивающих ресницах, в бьющейся на шее жиле, в приоткрытых губах и рвущих в клочья простыни пальцах сплошь желание. Его литой пресс, тугая плоть бёдер, массивные плечи, весь словно с обложки, будто его лепили божественными руками. Сочный, вкусный, жаркий. Таких и не было больше, он ведь остался последний на Земле и вообще в мире. Брюс неожиданно загордился сам собой и с большим усердием принялся бить по простате, вжимая ладони в его плечи, не отрывая безумного взгляда от его глаз. Голубых, сейчас неожиданно тёмно-синих с лёгким красным наплывом, наполненных пониманием, чем-то далёким и непостижимым. Толчки сменялись вздохами, капельки пота скользили по спине и волосам, а он всё бил, не давая себе кончить так быстро, и Кларк, слушая его дыхание, чувствуя биение сердца каждой клеточкой своего тела, будто бы раскрываясь впервые, заскулил, прогибаясь в умелых руках дугой, догоняясь судорогами предстоящего удовольствия, пульсировавшего в теле, словно кипящая лава, делавшая кровь густой и вязкой, более пресыщенной железом и жаром, чем обычно. — Давай… сильнее, — прохрипел Кларк, запрокинув голову назад, обнажая сильную шею и изгиб кадыка, по которому незамедлительно скользнул язык Брюса. — Давай же! Брюс вжал пальцы в его плечи и, подтянув ступни, становясь на колени, начал трахать Кларка так, как никто и никогда его больше не трахнет. Он рвался внутрь, заставлял дрожать, стонать, глотать слюни, иногда вскрикивать и орать, будто шлюха и это — ни капли стеснения в первый раз — просто сносило башню. Брюс не трогал его налитый кровью член, лишь бил по мошонке низом живота, чувствуя твёрдую, стянувшуюся в узел плоть, переполненную спермой, и помогал себе, шлёпая яйцами по упругим ягодицам Кларка. Они оба стонали, отдавались и открывались через борьбу характеров, но, как бы силён ни был совершенный криптонец, человек оказался мощнее, потому что подчинил подчиняясь, и, уже чувствуя своей кожей горячие капли спермы, забрызгивающие всё вокруг, и слыша срывающиеся с пьяняще-молящих покрасневших губ стоны, Брюс толкнулся вглубь, вдалбливая член по самый корень, и, пульсируя внутри, в гладкой тесноте, излился в него. Мысль, пробившая висок сразу после оргазма, заставила Брюса усмехнуться, и он не решился её прятать. — Я ебал Супермена, — выдохнул он, падая ему на грудь, разделяя дрожь удовольствия на двоих, и в его словах Кларк не услышал грубую и холодную, как обычно, насмешку, только лишь гордость и желание повторить ещё раз. — Я не устал, можешь устроить марафон, — фыркнул Кларк, — если выдержишь. Брюс с рыком укусил его за ухо и толкнулся в растянутую дырку ещё не опавшим членом, доказывая и показывая, что не устанет. И даже если это просто секс, поцелуи Кларка, его близость, запах пота и личного аромата заставили его отступить от давлевшего над ним образа Бэтмена и забыть о кошмарах.***
Шли дни, недели, а за ними месяцы. Брюс привык спать с Кларком, касаться его ладони и чувствовать себя не больным, живущим по разным законам человеком, а тем, у кого есть дом и работа, и что в разных ситуациях он может быть просто Брюсом Уэйном, а где-то Бэтменом. А всё потому, что Кларк больше не уходил под утро из спальни, а встречал его светом голубых глаз, лёжа рядом в их общей постели.
